А после, когда Олег позвонил ей через пару дней, чтобы убедиться в том, что все в порядке, обмолвилась о квартире, перешедшей к ней по завещанию. Мол, чего с ней делать – в ум не возьмет. Вроде бы и недвижимость, причем двухкомнатная и приватизированная, но она там не то что жить не собирается, а даже просто убраться съездить боится. Даже днем. Ну как сестра снова ей покажется? Страшно же!
Ровнин, мигом смекнув, что такой шанс выпадает крайне редко, тут же вызвался прокатиться с ней на освободившуюся жилплощадь. Он же воспитан правильно, в тимуровских традициях, а потому всегда готов помогать пожилым людям.
Дальше все было просто. Попив чаю и послушав сетования старушки о том, что внезапное наследство ей принесло больше головной боли, чем пользы, Олег напрямую, без всяких намеков, предложил ей сдать квартиру ему. Мол – уж его призрак беспокоить точно не станет, поскольку они почему‑то очень не любят милицию. Да и жулье всякое, которого нынче развелось немало, досточтимую Анну Петровну точно не побеспокоит. Они же себе не враги? Что до денег – сколько скажете, столько и буду платить.
Как и ожидалось, обрадовавшаяся столь простому решению вопроса бабуля цену запросила ниже низкого, исключительно для приличия. Правда, в нее, как после оказалось, входило еще периодическое общение, поскольку почившая сестра являлась единственной родственницей старушки. Так иногда бывает – ни мужа, ни детей, ни племянников у Анны Петровны не было, потому осталась она на свете одиножды одна и, как следствие, перенесла всю свою нерастраченную материнскую любовь на Олега. Выражалось это в телефонных вечерних звонках и нечастых посещениях, как правило, сопровождавшихся приносом большой хозяйственной сумки, в которой обнаруживались котлеты, голубцы, пирожки, солянка или же еще какая‑то домашняя снедь. Впрочем, Ровнин ничего ни против визитов Анны Петровны, ни тем более против вкусной еды, что она приносила, не имел. К тому же старушка оказалась интересным, наблюдательным и весьма подкованным во многих вопросах, а особенно в практической психиатрии собеседником, настолько, что Ровнин даже несколько пометок в своих блокнотах сделал.
Хотя конкретно сегодня, пожалуй, он был бы рад оказаться дома в полном одиночестве. И суетность дня его здорово вымотала, да и поразмыслить о том, что было услышано и увидено, в тишине хотелось. Потому Олег еле удержался о того, чтобы выругаться, заметив стройную фигурку в легком плаще, поднявшуюся с лавочки, стоящей у подъезда, и сделавшую шаг ему навстречу.
Нет‑нет, его ожидала не Анна Петровна, хотя и эта визитерша имела самое прямое отношение как к лично Олегу, так и к медицине. Нежданную гостью звали Оксана Алексеева, работала она в одной из московских больниц, той самой, где Ровнин пролежал некоторое время, поправляясь после ранения в плечо. Рана быстро зажила, а вот отношения с симпатичной синеглазо‑русоволосой девушкой, которую он тогда лихо обаял, поддавшись извечному мужскому рефлексу под названием «заклей медсестричку (стюардессу, официантку)», никуда не делись. Впрочем, они ни его, ни, как Олег надеялся, Оксану совершенно не напрягали. Плюс Ровнин, предпочитавший в ряде жизненных моментов идти прямыми и честными путями, сразу предупредил девушку о том, что он трудоголик, потому служба всегда для него будет стоять на первом месте, не оставляя места браку, детям, приобретению загородного участка под дачу и прочим простым земным радостям. Мол – я честно сказал, что другим не буду, примешь таким – хорошо, нет – значит нет. Та ответила, что она сама чуть ли не живет на работе, после чего разговоры на тему «давай поговорим о нас с тобой» или «есть ли у нас совместное будущее» более не возникали. Ну, по крайней мере в том виде, после которого обязательно следуют обвинения, зачастую обоснованные, ругань, слезы, а также фраза: «И больше никогда мне не звони». Хотя что скрывать, в последнее время нет‑нет, да и заводила Оксана беседы, в которых окольными путями пыталась прощупать почву на предмет того, что неплохо бы ввести в их отношения большее количество определенности.
Но вообще Оксана оказалась очень приятной во всех отношениях девушкой, разительно отличавшейся от большинства предыдущих пассий Олега. Спокойная, уравновешенная, ласковая, без большого количества тараканов в голове и, если можно так сказать, домашняя, она вносила в беспокойную жизнь Ровнина немного того тепла и уюта, которого ему, что скрывать, чуть‑чуть не хватало после таборного житья с Баженовым.
– Привет! – улыбнулась Оксана и поправила светлую прядь волос, упавшую ей на глаза. – А вот сижу, тебя жду.
– Так позвонила бы, – произнес Ровнин, целуя ее в щеку. – Хоть на службу, хоть на «трубу».
– Я звонила. На работе сказали, что ты уехал и уже не вернешься, а «труба» не отвечала. Я набирала, набирала, а потом подумала – поеду, да и все. Погода хорошая, если что – у подъезда посижу. Хотя если бы ты дал мне ключ от квартиры, то все было бы проще. Я бы и ужин уже приготовила.
– Ксюш, ты же знаешь, квартирная хозяйка против, – поморщился Олег. – Ну вот есть у нее такой бзик, не желает она, чтобы тут кроме меня еще кто‑то на постоянке проживал.
Он и врал, и не врал одновременно. Про то, что ключ нельзя кому‑то постороннему давать, Анна Петровна ему ничегошеньки не говорила, но визиты в квартиру девушек вообще и Оксаны в частности она не приветствовала. Во‑первых, недолюбливала нынешнее молодое поколение, во‑вторых, ей казалось, что девушки вертятся вокруг Олега с одной целью – затащить юношу под венец и лишить ее, старую, последней радости в жизни.
– Так ей про это знать и не обязательно, – резонно заметила девушка. – Верно же?
– Верно, – кивнул Ровнин. – Только вот закон всемирной подлости никто не отменял. Она любит заявиться ни с того ни с сего и если обнаружит, что в квартире ты есть, а меня нет, то может здорово психануть и на улицу нас обоих выставить. Пожилые люди обидчивы, сама знаешь. Где я после такую дешевую квартиру найду?
– Можешь ко мне переехать, – как бы между прочим предложила Оксана. – Ну да, Свиблово от центра подальше, но зато там дом получше, чем этот. С мусоропроводом, и стены не из картона. Да и плата арендная ненамного выше.
И это она еще тактично оставила за скобками тот факт, что объединение бюджетов значительно упростит жизнь двух иногородних представителей бюджетной сферы, а также то, что из Свиблова Олегу на его Сухаревку ездить куда удобнее, чем отсюда. Сел в поезд – и катись по прямой, возможно, даже сидя.
Все недоговоренное девушкой Ровнин прекрасно осознавал, но что‑то менять в своей жизни, как было сказано выше, не собирался.
– Ладно, чего мы тут разговариваем? – произнес он. – Пошли наверх. Правда, у меня холодильник почти пустой, на неделе времени в магазин забежать не нашлось. На работе очередной завал…
– Как всегда, – снова улыбнулась девушка. – У тебя по‑другому разве бывает? Кто у нас зимой и летом одним цветом, а?
– Бетон, – ответил оперативник.
– Ты! – ткнула мужчину пальцем в грудь Оксана. – Олег Ровнин. Бетон! Скажет тоже… И вон пакет возьми. Я там кое‑что нам на ужин принесла с работы. Там рис и гуляш.
– Гуляш – хорошо, – одобрил ее слова Олег, забирая черно‑бело‑полосатый пакет, на котором красовался женский профиль, сопровожденный надписью Marianna, сделанной, как видно, на тот случай, если кто‑то заморочится вопросом – так как же зовут эту прелестницу в шляпе? – Только мне сначала надо будет кое‑кому звякнуть.
– Дело есть дело, – передразнила его девушка. – Да все нормально. Я как раз в душ схожу и еду подогрею.
– Не женщина, а сокровище, – произнес Ровнин, открывая перед гостьей подъездную дверь. – Тебя в алмазный фонд надо поместить, как национальное достояние. Под стекло на черный бархат.
– Да ладно тебе, – отмахнулась та. – Вечно плетешь невесть чего!
Оказавшись в квартире, Оксана, как и собиралась, отправилась в совмещенный санузел, Олег же цапнул с настенной полки, находящейся в прихожей, дисковый телефон и пошел с ним в комнату, благо длиннющий провод это позволял. То ли сестра Анны Петровны любила поболтать с подругами сидя в кресле или даже лежа на кровати, то ли мода такая была у москвичей шестидесятых‑семидесятых – поди знай. В любом случае Ровнина такой подход к вопросу вполне устраивал, поскольку он не очень хотел, чтобы его гостья слышала, о чем он станет беседы вести. Для этого он еще и дверь, ведущую в комнату, притворил.
