Так что продукты должны быть из числа самых простых, те, которые на Руси со старых времен известны – хлебушек, сахарок, леденцы, пряники.

– Давно ко мне никто в гости со словами приветными не захаживал, – раздался за спиной у Олега негромкий старческий говорок. – Думал уж, что забыли люди про наше племя совсем.

– Почему, мы помним. – Ровнин медленно развернулся и радушно улыбнулся совсем невысокому, ему по грудь, дедку, стоящему шагах в пяти от него. – Может, не все, врать не стану, но многие по сей день ведают, кто в лесу Хозяин.

– Врешь, поди, – подумав, заявил леший. – Но слушать приятно. А снедь, значит, вы мне принесли? Или как?

– Тебе, батюшка, – мигом подтвердил Олег и толкнул локтем Саню – мол, не молчи, слова мои подтверди.

– В гости с пустыми руками ходить не положено. – Ольгин, поняв, что от него требуется, расплылся в улыбке. – Приятного аппетита!

Старичок переводил взгляд с одного визитера на другого, да знай почесывал затылок, сдвинув при этом набок сильно потрепанный и явно не по сезону надетый треух. Впрочем, и остальной его наряд тоже лоском не сиял – на штанах имелось несколько заплат, серого цвета куртка, наверное, еще при Сталине была пошита, ну а совершенно не монтировавшиеся в этот ансамбль кеды «Два мяча» и вовсе, похоже, состояли из одних дыр.

– Так на гостевание вроде как приглашают, а вы без спросу приперлись, – поразмыслив, заметил леший, все же забираясь на пень и беря в руки здоровенный кругляш «Столичного» хлеба. – Или и тут все изменилось? По‑другому стало?

Его ворчание Олега совершенно не смутило. Он уже принял их подношение – вот что главное, а недовольный бубнеж лишь часть традиции. Имидж что у них, что у домовых такой – все время всем недовольными быть. Не желай этот дедок с ними общаться, то сразу бы на выход из леса показал, без свойственных роду людскому неискренних «я бы и рад», а также без сомнений и сожалений. У природной нечисти и нежити вообще двойные стандарты не в чести, они что думают – то и говорят, что решили – то и делают. Ведьмы, колдуны, полуденники – там варианты возможны, потому что они какие‑никакие, а люди, тут же все просто.

– Городские оба, гляжу, – отломив горбушку, заметил леший. – Хотя, похоже, скоро других людей и не станет. Куда ни плюнь – либо дачники, либо городские. И не поймешь, кто хуже. Одни леса не понимают, другие боятся, разве что только пакостят одинаково. Вон недавно в рощице одной свалку устроили. Дома понастроили, а дрянь всякую, что им не нужна, в нее сволокли, будто так и надо.

– Есть такое, – согласился Ровнин с лесным Хозяином, который, недобро сопя, начал поедать горбушку, подставив под нее ладошку, согнутую ковшиком. Видно, не хотел, чтобы хоть крошка даром пропала. – Но так сейчас везде, не только в лесах.

– Везде, – чавкая, проворчал леший. – Мне с того что? В городах живете, в них и срите сколько влезет. Чего в лес претесь?

– Так все мы из него вышли, – пояснил Олег. – Рано или поздно земля да лес каждого к себе зовет. Память предков. Тут начало, тут и конец. И ответы на все вопросы.

– Да уж понял, что не по доброте душевной вы ко мне пожаловали. – Дед, не выпуская из рук хлеб, ловко вскрыл коробку с сахаром и забросил в рот несколько белых кубиков. – Поди, про мертвяков спросить собираетесь? Тех, что намедни рядом с бором нашли?

– Прежде представиться стоит. – Ровнин, припомнив то, как вел себя Морозов при подобном разговоре, решил последовать его примеру. – Я – Олег, он – Александр.

– Не боишься мне имя‑то свое называть? – лукаво уточнил леший. – Сам знаешь – слово не воробей.

– Нет, – качнул головой оперативник, точно помнивший, что ему ответил начальник, когда он сам задал ему тот же вопрос сразу после того, как они вышли из леса. – Я к вам без дурного умысла пришел и, даже если вы меня из своих владений в спину вытолкаете, зла не затаю. Ваш дом, вы в нем в своем праве. А раз вражды меж нами нет – так чего мне бояться?

– Ловок да смышлен. – Лесной Хозяин снова хрустнул сахаром. – Как есть лис. Его собаки у одного выхода из норы поджидают, а он уж в другой улизнул. Ладно, пусть так. Евсей Акимыч я.

– Очень приятно, – расплылся в улыбке Ровнин. – Вот и познакомились.

– Да ты, паря, не радуйся сильно. Нечего мне тебе рассказать, вот какая штука. И еще – ты эти свои «вы о чем» и «так я ничего не спрашивал пока» сразу оставь. Не люблю такого.

– Понял, – принял условие Евсея Акимыча Олег. – Хотя и не понял тоже. Четверых покойников в вашем лесу нашли, как же такое может статься, что вы про это ни сном ни духом? Не бывает так.

– Почему? Бывает. – Леший доел хлеб и распотрошил пакет с пряниками. – Редко – но случается. Просто ты по молодости своей не знаешь о том, что на всякую силу сыщется другая, помогутнее. Да и хитрость, особливо бабью, в расчет не брать нельзя. Кто тут постарался – не скажу, потому как сам не ведаю, но уж есть как есть – заслонили мне глаза, вот какая штука.

– Чего глаза? – вырвалось у Сани, который до того стоял молча.

– Заслонили, – повторил леший и приложил ладонь к указанной части лица. – Точно платок набросили. Не учуял я того, что лиходейство в моем лесу творится, потому и не знаю, кто этих четверых уходил. И как – тоже не ведаю. Может, просто их резали, может, кудесничали при этом или же заговор какой творили, для которого кровь да смерть людская нужна. Лучше бы, конечно, просто, без всяких там…

– Почему? – снова влез в беседу Ольгин.

– Смерть – она и есть смерть, – пояснил дедок, мусоля дубовый пряник. – Помер человек, пусть даже и скверно – что теперь? Порядок такой в мире, суждено вам, людям, так – родился, небушко покоптил маленько, да и в домовину. Кто раньше, кто позже, тут Стреча да Нестреча спроворят. А вот если какой колдун кровь этих горемык как ключ для заговора использовал или ведьма их души под себя гнуть надумала – то беда. Неровён час, эти четверо так в моем лесу и останутся, на том месте, где жизни лишились. А мне беспокойные души на что? Пользы от них никакой в хозяйстве нет, а вред случиться может. И немалый!

– Это какой же? – на этот раз полюбопытствовал уже Олег.

– Очень простой. Лет через сто, а то и раньше, озлобятся они, тьму в себя пустят, а та начнет пропитывать все вокруг – землю, деревья, кусты. Не успеешь оглянуться, а там вместо поляны уже проплешина черная с деревьями гнутыми, куда даже мне самому соваться неохота. А уж если, неровён час, туда грибника какого занесет, то все – пиши пропало. Не жить ему.

– И впрямь беда, – посочувствовал Евсею Акимычу Ровнин. – И все же не укладывается у меня в голове, что вы совсем уж ничего о случившемся не знаете. Тут же каждая травинка, каждая птичка вам подвластна.

– Говорю тебе, остолбню: не ведаю ничего, – сдвинул косматые брови леший. – Кабы знал – рассказал бы, не сомневайся. Мне, знаешь, тоже не по нраву, когда невесть кто в моих владениях смертоубийство творит. Да еще без дозволения, будто меня вовсе нет. Нешто так можно?

– Мне бы тоже не понравилось, – в очередной раз согласился с лесовиком Олег.

– А главное, понять не могу – каким макаром мне глаза отвели, – тряхнул бородой Евсей Акимыч. – Чай, не первый век на свете живу, всякое повидал. С ведьмами знался, с колдунами, даже пару волхвов из настоящих, старых, застал. Малым совсем, но помню, как они от Земли да Неба силу черпали и что с ней творили. А такой волшбы не знаю. То ли старый стал и жизнь сильно впереди бежит, то ли вовсе не нашей земли она, потому мне и незнакома.

– Хм, – потер подбородок Олег. – Интересно. А что, Евсей Акимыч, волкодлаки такое учудить не могли?

– Ты про Герасима, что ли? – глянул направо леший. – Паря, ты в своем уме? Эти серые давно больше люди, чем волки. Через нож не всякий раз перепрыгнуть могут, какое им со мной тягаться? Так что давай на них не греши. Да и спокойная эта стая, им людские сердца не нужны. Дед Герасима, Зосима Никитич – вот тот да, падок был на человечину, не одного горемыку задрал. Особливо летом уважал припоздалых путников по лесу гонять. Веселило это его, кровь заставляло играть.