– Оригинально, – оценил Ровнин креативность подхода, – и ходить далеко не надо, если что.

– В целом да, – согласился Моисеев, пропуская коллег из Москвы вперед. – Только девки‑паспортистки по первости сильно на этот счет переживают, когда узнают, с кем соседствуют. Они же прямо через стенку сидят. То запах мертветчины чуют, которому взяться‑то неоткуда, то по темноте мерещится им всякое. Визжат, психуют, у одной форменная истерика даже случилась, стаканом в рот два дня попасть не могла. Потом, ясное дело, привыкают, но тут другая беда подкрадывается – они замуж выходят и в декрет сваливают. На их место других берут – и все по новой. Здоров, Михалыч!

– Здоров, Павло! – ответил на приветствие сухонький мужичок из числа тех, по которым сразу не скажешь, сколько им лет – то ли сорока нет, то ли под восемьдесят уже. – Чего, все же за теми четырьмя приехали? Как ты и предполагал?

– Ну да, – показал капитан на сотрудников отдела. – Вот, оба двое. Пошли, покажем им товар лицом.

– Пошли, – покладисто согласился Михалыч. – Чего нет? Только сразу скажу – в помещении не блевать, ясно? Хоть как держать в себе, пока до выхода не добежите. Там – можно. Но если что – суну тряпку в зубы и вытирать свое харчево заставлю.

– Ясно, – за обоих ответил Олег, краем глаза заметив, что его напарнику, похоже, уже и от запаха формалина, которым тут все провоняло за десятилетия, стало нехорошо.

– Тебе ясно? – обратился к Сане работник морга, похоже, тоже что‑то такое заподозривший. – Слышь, молодой?

– Нормально все, – пробубнил Ольгин.

– Сань, может, не пойдешь? – предложил Олег. – Ничего такого тут нет. Иди во двор, покури, а я на потерпевших сам гляну. Это же не допрос, они все равно ничего рассказать нам не смогут.

– Идем, – стиснув зубы, заявил юноша и первым двинулся за Михалычем.

И зря. Как только работник морга стянул простыню с первого трупа, юноша побледнел посильнее, чем пострадавший, пролежавший несколько дней в холодильнике, выпучил глаза, после булькнул горлом и зажал рот ладонью.

– Говорил ведь! Предупреждал, – недовольно скривился Михалыч. – Беги шустрей! И за порогом блюй. «За», а не «на»!

Ольгин метнулся к выходу, после протопал по коридору и, похоже, все же успел добраться до выхода.

– Добежал вроде, – подтвердил догадку Ровнина сотрудник морга. – А ты, вижу, покрепче? Хоть молодой, но из ранних, выходит?

– Разное случалось, – согласился с ним Олег, у которого, что скрывать, тоже ком к горлу подкатил и котлета с макарошками активно обратно запросилась. Борщ с компотом – нет, а вот второе – да. – Хотя конкретно такое, врать не стану, встречается нечасто.

– А я про что? – пригладил редеющие волосы Моисеев. – Надежно ими распорядились. С душой.

И у него был веский повод думать именно так, потому что молодой человек, который сейчас лежал на столе, умирал явно долго и очень мучительно. Не соврала заметка в газете, бедолаге действительно и горло вырвали, и сердце вынули, и причиндалы оторвали, причем под самый корешок. Более того, журналист еще смягчил общую картину, не став упоминать о выдавленных глазах и переломанных пальцах.

Кстати, два последних пункта сразу же разрушили обе версии происшедшего, которые Олег для себя предварительно выстроил. Ни глаза, ни пальцы в них никак не укладывались. Более того – если бы не вырванное сердце, то, возможно, он и вовсе задумался бы по поводу того, что данное преступление не по профилю отдела проходит. Может, ребятам просто не повезло и они нарвались на какого‑то маньячину? Мало ли нездоровых людей сейчас на воле гуляет по причине недостаточного финансирования специализированных медицинских учреждений?

Вот только ни один маньяк, пусть даже они в силу своего психического нездоровья часто и обладают огромной силой, не смог бы вот так, одним движением когтя вскрыть грудную клетку, чтобы добраться до сердца. А случилось именно так, Олег был готов руку на отсечение дать. Он подобные картины видел не раз и не два, потому мог отличить коготь, например, от скальпеля.

Так что кто‑то из отдельской клиентуры постарался, сомнений нет. А вот с какого бока к этому делу теперь подходить – поди знай.

– Сам голову ломаю, – усмехнулся сотрудник морга. – Сказал бы, что зверь, так не похоже. Не то чтобы совсем, но ни медведь, ни волк глаз человеку не выдавливают. Вернее, косолапый, конечно, может, но он бы тогда и скальп снял, и череп раздавил. А они вот, в полном порядке. Да и откуда у нас тут медведю взяться? Опять же пальцы. Братва, в принципе, любит с них начинать, когда с должниками общается, но тут не молоток, которым она обычно орудует, в ход пошел, а что‑то другое. Или вот – член оторван. Не знаю, как ваши московские, а наши троицкие ухари таким сроду промышлять не станут.

– Зашквар, – подтвердил Моисеев. – Они же под статьями ходят, потому если не грохнут, то рано или поздно все одно на зону уедут. И если там всплывет, что ты чужой инструментарий мацал, пусть даже и для дела, то, считай, кранты. Есть тебе с пробитой гвоздем «шленки» до самого звонка, сидя в «петушином» углу.

– Факт, – кивнул Михалыч, сдергивая простынки с других трупов. – Короче – озадачили меня эти молодцы. Нет, причины смерти ясны – в двух случаях множественные повреждения органов, в одном кровопотеря, а вон у того, молодого, похоже, инфаркт.

– Чего? – изумился Олег. – Какой инфаркт? Им лет по сколько?

– Молодость не гарантия того, что с сердцем все в порядке, – возразил Михалыч. – У меня одноклассник в пятнадцать лет от инфаркта помер. Одно хорошо – счастливым.

– Это как? – заинтересовался капитан.

– Да просто, – хмыкнул работник морга. – Ему Елисеева в тот день дала, он прямо на ней от радости и окочурился. Да ты ее знаешь, Павло. Нинка это. Ну что за озеленение городское отвечает.

– Нина Михайловна? – чуть ошарашенный Моисеев сделал некий жест руками, словно обозначив вокруг себя хула‑хуп. – Стоп. Она же Рыжова?

– Так по мужу. А девичья фамилия – Елисеева. Ты давай руками не маши, она тогда раза в три меньше была. И вообще, знаешь какая? Ее вся наша параллель похачивала, между прочим.

– Дела‑а‑а, – протянул капитан.

– Но главное не это. Как думаешь, кто ее первым в эксплуатацию ввел?

– Да ладно?

– Ага! Не Антипов с его папашей из обкома, не Мишка с его гитарой и не Митяй‑футболист. А все почему?

– Почему?

– Харизма! – горделиво выпятил сухенькую грудь вперед Михалыч и повторил: – Харизма. Ну и «Северное сияние», конечно, тоже.

– Водка с шампанским – неизменно отменный результат, – понимающе кивнул Пашка. – Всегда работает. Лично на своей Наташке проверял, еще до армейки.

Олег особо болтовню старых приятелей не слушал, внимательно осматривая один труп за другим и отмечая то, что искалечены тела молодых ребят практически одинаково, словно под шаблон. Различия если и встречались, то совсем незначительные, такие, за которые цепляться точно не стоило, то есть их одного за другим отправляли на тот свет не просто так. Нет, тут незамысловатым спонтанным убийством из серии «надо же, сами пожаловали» даже не пахло, это была продуманная акция, правда, с пока не вполне ясными оперативнику целями. Может, ребята стали частью той странной карусели, которую невесть кто раскручивал в Москве? Эдакая демонстрация силы, мол, мы и так можем. Или даже призыв к подмосковной нечисти и нежити, дескать, присоединяйтесь к нам, и будет вам счастье на века.

Но, возможно, неизвестный игрок тут и ни при чем, а на самом деле Олег и Саня сейчас столкнулись с неким ритуалом, для которого нужно столь изуверски прибить четверых молодых людей, к примеру, с разным цветом волос. Они тут как раз такие – блондин, брюнет, шатен и рыжий. Вариант? Вполне. Ритуалов тех воз и маленькая тележка, и у колдунов, и у ведьм, и еще невесть у кого, а то, что Ровнин про конкретно вот такой способ реализации ни разу ни слыхал и не читал, ничего не значит. Он отлично понимал, что ему еще нужно много чего узнать и многому научиться. Практический опыт, конечно, незаменим, но и теорией, как, например, поступает тот же Славян, пренебрегать точно не стоит. Опыт предыдущих поколений перенимать не только можно, но и необходимо. Не просто же так кто‑то когда‑то придумал эту умную и нужную вещь – новичка рядом с архивом сажать. Другое дело, что тот, кто это сделал, полагал, что тот не пару‑тройку месяцев в дежурке проводить станет, а года два‑три. Просто жил основатель традиции в более спокойное время.