С того момента, как совершенно посторонняя целительница из военного госпиталя сказала мне о моей беременности и до того момента, как об этом узнал отец, прошло четыре месяца. Я не собиралась убивать нашего ребёнка, поэтому моей единственной целью стало хранить свою тайну как можно дольше. К сожалению, обо всём стало известно — то ли слуги оказались более глазастыми и смекалистыми, чем я понадеялась, то ли братец проведал — сестренке-то ещё равно было знать такие вещи… Что было дальше, я умолчу. В какой-то момент полнейшее равнодушие накрыло меня с головой, я будто превратилась в спасительно плотный, непроницаемый кокон, внутри которого билось два сердца. Все целители, как один, уверяли отца, что без угрозы моей жизни уже невозможно избавиться от ребёнка. Может быть, они жалели меня и врали.

Война набирала обороты опять. То, о чём мы с тобой не раз говорили, не давало покоя ни той, ни другой стороне, и отцу некогда было заниматься вздорной дочерью, вступившей на путь греха. Дочерью, которой всё ещё можно было откупиться, как товаром, хоть и подпорченным, но уникальным товаром. Он решил дождаться родов, подлатать меня и выдать замуж, таким образом, считал он, я смогу хоть как-то искупить вину перед небом, своей семьёй и всем ирталийским народом. О, он много говорил о вине и долге.

Ребенок будет воспитываться в приёмной семье, сказал он. Я не должна была знать, в какой. Я должна была забыть и жить дальше. Долг. Кто, как не ты, должен понимать, как много весит это слово.

— В нём есть и твоя кровь, — это был единственный протест, на который меня хватило. Я чувствовала себя тяжёлой, как море, словно волны протекали сквозь моё тело, которым я больше не могла управлять до конца. Голос отца, произносимые им слова доносились до меня словно через водяную толщу.

— Я вдоволь пролил этой крови на полях сражений, — отец удостоил меня ответом, хоть и через силу. — И не жалею. Более того, той кровью я горжусь. А этой стыжусь.

Что тут скажешь? Я думала о побеге.

Но всё случилось не так, как планировал он, и не так, как планировала я.

Семья, которая забрала мою малышку — я смогла узнать, кто они, даже успела переговорить с ними, наобещать золотых гор и серебряного неба. Мне показалось, это были неплохие и незлые люди, безусловно, запуганные отцом, но и сочувствовавшие мне. Это давало возможность хоть немного взять себя в руки. Темноволосую крошечную девочку мне не дали даже покормить, грудь перевязали, а три целительницы ворковали и кружили надо мной, словно огромные жадные паучихи над жирной аппетитной мухой, чтобы как можно быстрее убедить моё измученное тело, что оно вовсе никогда не вынашивало никакого ребёнка. И всё же я улучила момент и всучила растерянной сероглазой женщине деньги и твой последний подарок — всё равно твой самый главный дар мне заключался в другом. У меня не было союзников, я не могла доверять ни брату, ни слугам, и только этим я держалась ещё на плаву сознания: кроме меня — некому. Одним словом, мы договорились, что меня будут ждать Стуни — крошечной деревушке с домиками из белого камня и красными черепичными крышами, похожими на грибы, далеко расположенной от этой проклятой Смутной Пустоши, почти на самой границе с Койданом. Я планировала сбегать в Койдан, всегда хранивший нейтралитет. Я продумала почти всё.

Кто же знал, что в самый последний момент Койдан поддержит Хорренхай и пропустит его войска через свою границу?.. Кто же знал.

Через пару недель интенсивных целительских процедур моё состояние восстановилось, отец уехал и перестал отслеживать почти каждый мой шаг, а я стала собираться для последнего решающего рывка. Койдан! Там ветреные бескрайние степи, там нет моря и пища совсем другая, нежели я привыкла: говорят, там едят лошадей! В тот момент это казалось мне чем-то ужасным. Просто потому, что я не ведала ещё, что такое настоящий ужас.

Койдан пропустил хорренхайские войска через свою границу в Ирталию, и Стунь стала одной из первых деревенек, встретившейся им на пути. Её сожгли, всю, не просто сожгли — сравняли с землёй. Я побывала там примерно полгода спустя. Положила цветы. У меня и слёз-то не было. Говорят, над Стунью даже дожди не шли всё это время. Если небо не плачет, почему плакать должны люди?

И я не плачу. В какой-то момент моя история попросту закончилась. Началась чья-то новая, какой-то другой женщины, у которой никогда не было возлюбленного, которая никогда не рожала ребёнка и, соответственно, не теряла ни того, ни другого. Но, как это ни странно, некогда данное тебе обещание продолжало тревожить меня, точно крошечный камушек, попавший в туфлю, точно неплотно закрытая дверь, хлопающая на сквозняке.

Чтобы выполнить его, я посылаю тебе последнее, восьмое письмо. Я говорила тебе, что должна защитить тебя, если наша связь станет известной, если тебе будет что-то угрожать: то, ради чего вы тогда приезжали, то, ради чего — отчасти — случилась эта война, осталось в письмах той самой Изумрудной принцессы, растаявшей в прошлом, будто капля воды на раскалённом лезвии. Уверена, тебе не составит труда разгадать мой маленький ребус. Он очень простой.

Я не ненавижу твою страну за то, что они сделали. Будь на месте хорренхайских ирталийские войска — они сделали бы то же самое.

Я ненавижу войну.

Через несколько месяцев я выйду замуж. Это уже не будет предательством, потому что Изумрудной принцессы больше нет. Никого больше нет. Только прах, пепел, почерневший камень, ветер и россыпь пожухлых маков, похожих на помутневшие рубины.

Прощай.

М.

— И почему я не удивлён, что Вы опять здесь, разумеется, без приглашения, разумеется, взяв что-то без спроса с моего стола? — ровный, чуть хрипловатый голос лорда Авертера выводит меня из задумчивости — если там можно назвать то тёмное состояние, в которое я только что погрузилась с головой. Кажется, он не сердится.

— Что вы об этом думаете? — я кивнула на листы бумаги. Авертер пригладил ладонью взлохмаченные кудри, торопливо вытер уголок рта и вдруг ответил:

— Вот к чему приводит неуёмное следование собственным желаниям, потакание собственным прихотям. Игнорирование долга и социальных устоев. Трагично, но предсказуемо.

— Ну… — я несколько растерялась. — Однако…

— Дед был женат. Эта девушка имела ряд обязательств. Им следовало бы помнить об этом.

Авертер снова расчесал волосы ладонью. В спину мне ненавязчиво ткнулся стул, и я присела, радуясь, что он меня не выгоняет и не напоминает о вчерашнем.

— Обязательств⁈ Это же человеческие условности и не более того! Наверное, вам не очень приятно это всё слышать, но ваш дедушка, кажется, не очень-то любил свою законную жену. А Изумрудная принцесса не горела желанием исполнять эти свои обязательства, а точнее — реализовывать желания и амбиции своего жестокого отца. И к тому же они были гражданами разных стран, но что значит национальность для неба и вечности? Лорд Авертер, вот вы же верите в Изначального. Неужели… неужели он действительно настолько мелочен, чтобы постановить…

— Ох, леди, не думал, что при вашем роде занятий вы остались такой наивной и восторженной. Все эти «человеческие условности» родились не просто так. Конечно, Творец не продумывал до мелочей каждое правило, это дело рук людей. Но в целом он повелел соблюдать законы страны и чтить традиции предков, просто потому, что в противном случае наступит хаос. И даже если вам кажется такой романтичной эта история влюбленной пары, поддавшейся страсти и вынужденной расстаться… Посмотрите, что из этого вышло. Да, дедушка не слишком любил свою жену, да и сыновей, это факт, и совершенно не важно, приятен он мне или нет. Стала ли законная семья деда счастливее от этой истории? Напротив. А та ирталийская леди? Ссора с семьёй, душевные терзания, рождение и смерть ребёнка… всего этого могло бы и не быть, если бы сердце было в ладу с разумом и верой.