Только что мне это даст?

Допустим, я узнаю, что они были, эти самые враги. И что дальше? Агент Урбак не пожелает меня выслушать, он мне ни за что не поверит. Добыть доказательства я не смогу, не успею, да и из замка меня больше никто не выпустит. Бэкхеймы не будут напрягаться, ни один из них. Разве что магистр Эйгон возжелает справедливого отмщения за смерть старого друга… Но откуда мне знать, насколько важной была для него эта дружба? Последние пять лет глава ордена герехтеров не посещал лорда Викона, хотя, вероятно, мог. Внука его наказал…

Мои шансы чего-то узнать и добиться слишком близки к нулю.

Но всё же это лучше, чем просто сидеть без дела в замке Бэкхеймов, ожидая того, что всё разрешится само собой, выдавливая из себя улыбку в ответ на зубодробительные радужно-оптимистичные планы Лавтура на наше счастливое совместное будущее где-то на периферии его жизни с законной супругой, слушая бурчание лорда Ликора о росте цен на табак и ветчину…

Нет уж, риск был оправдан, каким бы ни было последующее наказание, оно не сделает хуже, чем есть. Даже если после храма я отправлюсь прямиком в Хорренхайскую темень — неделей раньше, неделей позже. Ничего это не изменит.

А ещё магистр ордена герехтеров был частью мира лорда Авертера, закрытого и непонятного мне мира, о котором я почти ничего не знала — но очень хотела узнать.

Магистр Эйгон появился из самой обычной двери в стене справа от белой кафедры. Без грома небесного, не в снопах чёрного пламени, не в белом сиянии. Правда, в первый момент он действительно показался мне сияющим — наверное, по контрасту с чёрными стенами храма. У него, как и у дежурного служки, одежда была белая, но без золота, очень простого покроя, просторная ниспадающая мантия, перевязанная широким белым же поясом. Пышные до плеч волосы, усы и короткая бородка, аккуратные полукружья бровей — седые, белоснежные с лёгким серебристым отливом. Ему можно было дать и шестьдесят, и семьдесят, и восемьдесят лет — последнее, с учётом давней дружбы с лордом Виконом было вероятнее, высокий рост и крепкое телосложение невольно заставляли почувствовать уважение к человеку, сохранившему такую стать и здравый ум в столь преклонном возрасте.

Его лицо было изборождено глубокими морщинами — не мелкой сеточкой неровностей и складок на оплывшей и обрюзгшей коже, нет. Морщины магистра Эйгона больше напоминали шрамы, словно когда его вырезали из камня, а потом нанесли финальные штрихи остро заточенным лезвием. Носогубные складки, глубокие полосы морщин на чётко очерченном выпуклом лбу. И ещё один рубец, пересекающий лицо наискосок от правого угла лба до середины левой щеки — действительно какой-то давний шрам, ставший органичной частью сурового и непоколебимого облика главы ордена герехтеров.

Никаких магических эффектов, как я уже говорила, не было, но с появлением магистра в той части храма, что предназначалась для проповедей и включала в себе кафедру и статую Творца, воцарилась тишина, такая моментальная, гулкая и топкая, словно я оглохла — или все прочие онемели. Я видела, как торопливо рассаживаются по скамейкам посетители, но не слышала ни шарканья ног, ни шелеста одежды, ни остаточных шепотков. Захотелось потереть уши, но я не решилась и тоже опустилась на ближайшую скамью. Сидящий рядом со мной мужчина лет сорока даже не обернулся на случайного соседа.

Голос магистра Эйгона был глубоким и звучным, и он резал тишину, как топлёное масло.

— Мы знаем, что созданы Изначальным из праха земли и небесной пыли, таким образом, сочетая в себе святое и греховное, земное и небесное. Человек был слеплен из теста, как бездушная и бессловесная глиняная плошка, но пошёл дождь и погас огонь, в котором творец мог бы закалить слабую плоть. С тех пор человек слаб перед пламенем и страшится его, но благословляет дождь…

Взгляд магистра был устремлён куда-то поверх голов своих слушателей, что не мешало ему удерживать внимание своей не обременённой печатью интеллекта аудитории. Его речь мне… понравилась, хотя изначально я и не собиралась вслушиваться в какие бы то ни было религиозные проповеди и абстрактные рассуждения. Очевидно, глава ордена прекрасно понимал, что заумных метафизических рассуждений эта публика не поймёт — и в то же время умудрился не опуститься до примитивного уровня. Какие-то байки и легенды, присказки и наглядные примеры перемежались с конкретными этическими наставлениями, впрочем, универсальными во все времена и для любых сословий.

Магистр Эйгон отнюдь не выглядел религиозным фанатиком, напротив, казался здравомыслящим человеком.

— Существование Изначального, вложенной в человека души, вершину созданного им мира, не подлежит сомнению, — ровно говорил магистр Эйгон, — что порой ошибочно трактуется как изначально данная нам от рождения ступень неоспоримого совершенства. Тогда как необходимо отличать совершенство в качестве потенциальной возможности — и подлинную отточенность, устремлённость к благу каждого душевного движения. Благость души как творения Изначального — и благость, созданную самим носителем пыли небесной в результате каждодневного труда, собственных усилий, внутренней работы над собой, своими мыслями, наклонностями светлыми и порочными, ибо щепотка порока досталась каждому из нас от Чорая, подосланного Тёмным господином очернить благородные помыслы Творца.

В сдержанных интонациях магистра Эйгона мне чудились слабые отзвуки интонаций моего молодого хозяина — ещё куда более живого, эмоционального, порой насмешливого и высокомерного, но всё же нечто общее, несомненно, было.

Меня это пугало.

— Почитая Творца, восхваляя Творца, руководствуясь его заветами, не стоит слушать сердце своё больше разума только потому, что голос сердца пронзителен и громок. Нет, наш путь — за разумом, его тихим, устойчивым и верным голосом, ведущим нас к долгу. Не спрашивай себя: что хочу я? Спроси: что должен я? Не проси утешения, не ищи забвения, не алкай прощения, это ложные огни в царстве душевной тьмы. Ответь: что ты должен? И твой ответ превыше всех внешних наложенных пут и оков. С рождения на каждое живое человеческое существо возложен долг: быть сыном, быть мужем, быть отцом, быть работником, быть подданным. Но помимо внешних обязательств несравнимо более важен внутренний долг, выбранный каждым из вас по силам вашим. Спросите себя. Ищите ответ. А найдя, не сходите с этого пути. Ваша дорога к Творцу и его благословению не может быть обусловлена ни расчетом, ни выгодой, ни стремлением к счастью или наслаждению… Только долгом.

Я слушала, невольно начиная слегка раскачиваться в ритме монотонно убаюкивающей речи.

Как узнать, в чём он, мой внутренний долг? Спасти себя и получить свободу? Что это, как не стремление к «выгоде или наслаждению»? Найти убийцу лорда Викона? Дать восторжествовать справедливости, согласно которой невиновный не должен страдать, а виновный обязан быть наказан?

Наверное, так. Вот только это был слишком уж глобальный для меня «долг». Не для моих плечей, пожалуй. Или я что-то поняла неверно?

Сейчас мне было трудно представить дружбу лорда Викона, такого улыбчивого, доброго, позитивного человека, бережно хранящего письма от давней возлюбленной, и этого сурового храмовника, обладавшего явно весьма практичным разумом и внешностью легендарного «северного воина». Не хватало только боевого посоха со стальной иглой в навершии и кольчуги из чернёного серебра.

Спустя приблизительно полтора часа магистр стал завершать выступление, чутко уловив момент, когда у слушателей начали стекленеть глаза. Последние пятнадцать минут стали для меня неожиданностью: с теоретизирования магистр внезапно перешёл на совершенно практические бытовые вопросы.

Неподалёку от храма открывался школарий для детей младого возраста — для отпрысков работающих и многодетных женщин, за чисто символическую плату. А если кто-то из жён или сестёр уважаемых прихожан — я обратила внимание на то, что магистр обращается только к мужской части присутствующих — ещё не имеет работы, но нуждается в ней, то на западе Гладена открывается новая больница, бесплатно принимающая неимущих и малоимущих, куда требуются помощницы для целителей…