Каждый человек заслуживает шанса, даже Мурза. Нет, я не собиралась спускать ей ее выходку, но попробовать разрешить наш конфликт миром все же решила попытаться. Теперь все зависит только от нее. Если она будет готова закончить войну, которую сама начала. Я, так уж и быть, наступлю себе на горло. Мне не легко далось это решение. В голове клубились десятки вариантов мести, но я решила остыть и придерживаться плана перемирия.

У меня осталось слишком мало времени. Апрель шагнул за середину. Май пролетит как комета. Папа ни за что не оплатит мне поездку на соревнования, если я провалю экзамены и не смогу перевестись в десятый. У него прямо бзик какой-то по этому поводу. «Или учись, или можешь идти на вольные хлеба! Не захотела добиваться высот в спорте — получи хотя бы образование. Я не собираюсь содержать лентяйку!». Твердит он на протяжении последних трех лет.

И я бы пошла… На самом деле, пошла бы работать. Только, куда и кем? До совершеннолетия мне еще два года, а мечта добиться высоких результатов в стрельбе все еще теплится в моей душе. Я должна доказать ему, что на многое способна, и я докажу это. В конце концов стрельба из лука — это Олимпийский вид спорта. Уверена, что в Германии мне будет проще развиваться в качестве спортсменки. По крайней мере у меня есть надежда на бабушку, она единственная поддержала мое решение бросить фигурное катание. Только она жалела меня и ругалась с папой, говоря ему, что он отнимает у меня детство.

Записав на диктофон отрывок из «Евгения Онегина», всю субботу прослушиваю его раз за разом, силясь запомнить. Я должна его выучить, во что бы то ни стало. Но моя память напоминает мне решето. Все, что я пытаюсь положить в свою голову, просыпается сквозь него как песок, и я раз за разом, убеждаюсь в том, что я глупая и бестолковая. Не могу запомнить простейших стихов! К вечеру субботы, я готова биться головой об стену. Я была уверена в том, что я справлюсь. На деле же, блею себе под нос, что-то невнятное и буквально киплю от гнева на себя и своих родителей.

Тогда, когда дети учили стихи и потешки, я каталась и оттачивала свое мастерство, когда они учили алфавит и складывали слоги в слова, я продолжала кататься. Начальная и средняя школа, словно ластиком стерта из моей жизни и теперь я, вот уже сутки, зубрю без перерыва несчастный отрывок и запинаюсь на десятой строчке. Не могу шагнуть за «Обман неопытной души…». Хоть там и остались уже в буквальном смысле слезы. Нечего там учить! Все легко и просто до тех пор, пока я не захлопываю учебник и не начинаю извлекать из памяти проклятые строчки.

С точными науками дела обстоят не на много лучше. Но здесь, я все же нахожу время на то, чтобы переписать из решебника хотя бы часть домашки. В принципе у меня со всеми учителями относительный мир. Любви они конечно, ко мне не испытывают, но и топить меня не настроены. Есть пара старых дев, которые нет-нет, да пытаются что-то вякнуть в мой адрес, но их быстро утихомиривает Ларионова. Учитель истории и обществознания питает ко мне явную симпатию, и с того момента, как она заняла должность завуча, моя жизнь в школе стала довольно беспроблемной. Я была уверена в завтрашнем дне, ровно до момента появления Мурзиной. С ней даже Анастасия Игоревна справиться не может и разводит руками. «Джерен, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Я бы рада помочь, но Олесю Юрьевну тоже понять можно. Она зарабатывает авторитет, ей нельзя сейчас давать слабину. Поднапрягись немного. Очень скоро она адаптируется и поймет кто есть, кто. Как твои успехи, кстати? Слышала ты в Европу собираешься?». Интересовалась историчка остановившись у дверей учительской. О том, что моя поездка в Европу накрылась медным тазом, говорить ей не стала. О чем с ней вообще разговорить, если она меня не слышит.

Домашняя атмосфера тоже не способствует учебному процессу. Мама все воскресенье ругалась по телефону с отцом. Она заметила странности в поведении Германа и требует, чтобы отец нашел время и приехал домой хотя бы на пару недель. Мысленно строю их диалог, исходя из реплик мамы. Отец снова давит на то, что он трудится на благо семьи, а от нее неблагодарной, только и требуется, что за детьми следить, да воспитывать их. То, что Герман давно не ребенок, это не аргумент для него. Он работает, а мы все пользуемся плодами его труда. Этим он, как правило, ставит точку в любом споре.

— Ма, ты принимала лекарство? — наблюдаю за тем как дрожат мамины пальцы сжимающие чайную ложечку. Забираю у нее ложку и размешиваю сахар в ее чашке. Мама отводит глаза. Поднимаюсь и иду в ее спальню, беру блистер с таблетками, несу на кухню. Кладу перед ней, наливаю в стакан воду из графина. — Ты стала забывать принимать лекарства. Так нельзя, ма. А что если приступ случиться в каком-нибудь общественном месте? Или дома, но ни меня, ни Германа не окажется рядом.

Мама выдавливает на ладонь таблетку. Запивает ее водой.

— Джерри, ты знала, что Герман прогуливает учебу? В пятницу звонили из деканата, оказывается он не посещает университет весь второй семестр.

— Нет, он каждое утро уходил на учебу, — усаживаюсь на диван и по привычке подтягиваю колене к груди, обхватывая их руками.

— Я очень волнуюсь за него. Мне не нравится его поведение. Он стал замкнутым и импульсивным. На любое слово, сказанное в его адрес, реагирует агрессивно. Я не знаю, что делать, дочь… Он вроде бы взрослый парень, но я переживаю за него сейчас, куда больше, чем во времена, когда он был ребёнком. Может поговорить с Лерой? Что там между ними произошло? Ведь все же было хорошо, он был так увлечен этой девочкой. Почему они разбежались?

Я еще какое-то время одним ухом слушаю маму, другим аудиозапись «Евгения Онегина».

— Ты слышишь меня вообще? — мама дергает за проводок, выдирая наушник из моего уха. — Где ты летаешь? Я словно со стеной разговариваю! Джерри, как можно быть такой безразличной? Тебе ни до кого нет дела! — резко встав со стула, мама вылетает из кухни, хлопает дверью спальни.

Герман! Герман! В этой семье есть только один ребенок! Закипаю от ее слов, запихивая оба наушника в уши. Включаю воду и быстрыми движениями споласкиваю чашки, после нашего «семейного чаепития». Ставлю их на сушилку и ухожу к себе. Раскрываю учебник и одновременно с прослушиванием, читаю текст проговаривая его в полголоса.

— Ты реально готовишься к литре? — прилетает сообщение от Алинки.

— Да, — отвечаю, ей коротко убирая телефон. Через несколько секунд телефон начинает вибрировать.

— Джерри! Ты серьезно? Кулак приказал всем учить поэму. Говорит, ты попросила. Ты что реально собираешься проглотить те двойки. Я тебя не понимаю.

— И не поймешь.

— Ну пожалуйста, Джерри! Давай еще побайкотируем ее? Мне что всю ночь теперь не спать! Я думала, что он шутит. Ты зря удалилась из нашего чата. Там такие баталии сейчас идут.

— Мне не интересно.

— Хорошо тебе, а вот мне интересно. Ты футболишь его, а он из кожи вон лезть готов, чтобы вернуть тебя. Он даже заплатить пацанам пообещал если они выучат. Говорит, что это часть твоего плана.

— Какого плана?

— Ну как какого? Твоего! Он сказал, что ты собираешься поставить ее на место. Каким образом никто так и не понял, но выучить нужно обязательно. Джер, можно я не буду? Не хочу, поздно уже…

— Мухина, делай что хочешь, нет никакого плана. Я не знаю, что за интриги там плетет Кулак.

— Ну ты же сама сказала, что ты учишь!

— Ну и что?

— Значит есть какой-то план?

Алина бесит меня! Бесит невероятно! С трудом сдерживаю себя, чтобы не выплеснуть на нее весь негатив концентрирующийся во мне после общения с мамой.

— Алина, выучи третью часть, она поставит тебе трояк и все на этом.

— А ты все выучила?

Сбрасываю звонок, оставляя ее последний вопрос без ответа. В голове каша. Но как ни странно, когда я закрываю учебник, вытаскиваю наушники и начинаю рассказывать. Поэма льется сама собой, слово за словом, предложение за предложением. Сама от себя не ожидая, прихожу в невероятный восторг, от того что читаю стихи не запинаясь. Ловлю себя на мысли, что мне нравится, то что выходит, нравится, как они звучат, даже свой собственный голос мне нравится, и то с какой интонацией мне удается произносить слова, тоже мне очень нравится.