Придя домой я сразу включила телефон. Дом был заперт на ключ, бабушка куда-то ушла не предупредив. Вероятно, собиралась вернуться домой до моего прихода из школы. Почему я приняла вызов с незнакомого номера? Наверное, потому, что надеялась услышать голос Колхозника и решила, что звонит мне именно он.

— Мне доложили, что ты сбежала с уроков. В чем дело? Тебя кто-то обижает? — продолжил придуриваться он. — Ты не молчи, расскажи обо всем своему дружку. Уверен, он все решит, он же может! — по ту сторону трубки послышался шакалий смех. — А-у-у… Ты меня слышишь?

Я молча сбросила звонок и кинула телефон на кровать.

Выскочившая из-за поворота машина привела меня в чувства. Взяв себя в руки я попыталась проанализировать увиденное в столовке, точнее на кухне. Мама была в компании трех женщин и какого-то деда. Я видела только край накрытого стола, но я не могла ни с чем перепутать звон рюмок и хмельные голоса, ее голос. В прошлой жизни подобная ситуация была бы до абсурда немыслимой, теперь это наша реальность.

С улицы послышался лай Тома, я потянулась к рюкзаку, чтобы достать пакет.

Не заглядывай! Не заглядывай в него, — повторяла как мантру, но в пальцах уже шуршал узел черного целлофанового пакета.

Дрянь! Мелкая, гадкая, дрянь! — я швырнула на пол футболку Колхозника, стиснув зубы, пнула ее в противоположный конец комнаты.

Я знала наверняка, что эта вещь принадлежала ему. Ни один раз видела его в ней.

Меня совершенно не волновал вопрос, когда эта вещь оказалась у нее. Эгоистка, живущая во мне шестнадцать лет, давным-давно присвоила его себе и случилось это не пару недель назад, не месяц назад и даже не полгода. Теперь я осознаю это как никогда.

Зачем он так смотрит на меня? Зачем? Зачем заставляет чувствовать себя такой слабой и беспомощной? Он просто издевается надо мной! Смеется!

Новая волна истерики накрыла меня с головой. Я ненавидела себя за эту слабость. За эти чувства, которые невозможно было в себе подавить. И если вчера во мне зародился крохотный росток сомнения, я решила, что на лодочной станции мог быть кто угодно, а Том просто сбежал, то сегодня эта сука выдрала этот росток с корнем. Он такой же как все. Я для него лишь недоступный трофей, потому он и кружит вокруг меня, пытаясь взять измором.

— Ты заболела? Почему так рано вернулась домой? — развернулась к дверям, опешив от его наглости. Колхозник стоял в дверном проеме моей комнаты, заложив руки в карманы. — Я стучал, — тут же добавил он и зашел, сделал несколько шагов ко мне, бесцеремонно приложив ладонь к моему лбу. Я отшатнулась назад не позволив ему приложиться к моему лбу еще и губами.

— Подруга твоя попросила передать, — наклонилась и подобрав с пола футболку, припечатала ее к его груди. — Я на твоем месте использовала бы эту тряпку по назначению. Мыть пол ей будет не очень удобно, зато подвязывать рассаду самое то.

Колхозник беззвучно рассмеялся, обнажив ряд белых, ровных зубов, задрав подбородок, уставился в потолок.

— Поможешь порвать? — сунул мне ее в руки.

Поморщившись, отшвырнула ее от себя.

Колхозник не стал, поднимать серую тряпку с пола, вместо этого плюхнулся на мою кровать и оперся спиной на стену, вытянув ноги как у себя дома.

— Мы отмечали последний звонок на речке. Ездили на Белую косу. Евкин сарафан унесло течением. Ее не пустили бы в автобус в купальнике, — иронично выгнув брови, Колхозник смотрел на меня со снисхождением.

Его спокойный голос и нарисованная на лице усмешка, действовали на меня как красная тряпка на быка. Внутри крутился настоящий торнадо.

— Ты единственный, кто мог дать ей свою одежду⁉ — взвизгнула я и чуть было не захлопнула ладонью рот, но вовремя одумалась и попыталась состряпать на лице надменное спокойствие. Это было бесполезно. Дурацкий вопрос буквально сочился ревностью. А я выглядела настоящей дурой.

Колхозник оттолкнулся спиной от стены, уперся локтями в колени, потер ладонями лицо:

— Вот нахера мне все это? — пробормотал себе под нос, тяжело вздохнув. — Тебе ведь шестнадцать, верно? — поднял на меня глаза.

Я стояла посреди комнаты и хлопала глазами. Спазм перехвативший горло парализовал меня всю.

— Так какого хера ты ведешь себя как семиклассница? — поднявшись в полный рост, навис надо мной.

— Вали! — толкнула его в грудь. — Выметайся! — снова толкнула его. Он даже не пошатнулся, зато перехватил в воздухе мои кисти.

— Сколько? — он держал мои руки, заставляя меня отклоняться назад. — Сколько тебе нужно времени, чтобы принять тот факт, что я тебе нравлюсь⁉

— Проваливай! — процедила сквозь зубы, истерично втягивая носом воздух, пытаясь не разрыдаться.

— Знаешь, я, пожалуй, подожду… пока ты хоть немного повзрослеешь. Ревность — это прикольно конечно, но не тогда, когда она доходит до абсурда.

— Вали! И не смей приходить сюда. Даже в сторону мою не смотри… — кричала я, закусив губу, содрогаясь от немого рыдания.

Две недели спустя

Безвыходных ситуаций не бывает, так говорит тот, кто никогда не попадал в капкан. Не в тот капкан, в который попадают звери, у них по крайней мере, есть шанс из него выбраться, пусть даже они лишатся из-за этого лап. Судьба уготовила мне другой капкан и мне из него не выбраться никогда. Этот капкан не щелкает сталью, он не оставляет кровавых следов на снегу. Он захлопывается внутри, медленно, как дверь склепа.

Мама сидит на кухне и смотрит в одну точку на обоях. Она уже не спрашивает который час, не собирается за Германом в садик, не вспоминает своего отца, которого уже нет в живых, но она считает иначе. Она не помнит, что я ее дочь. Впрочем, как и через раз узнает свою собственную мать. Иногда она зовет меня именем своей школьной подруги. Иногда просит меня присмотреть за ее маленьким сыном, пока она сбегает в магазин, чтобы купить чего-нибудь к чаю. Она тут же забывает об этой просьбе и подскочив с места, начинает сдирать с окна, кажущиеся ей грязными шторы, порывается перегладить белье, вывалив на пол из шкафа стопы бабушкиных простыней и пододеяльников. Мама не в себе вторую неделю…

— С этим нужно, что-то делать, — осторожно прикрываю дверь в бабушкину комнату. На ней давно нет лица, она похудела, осунулась и состарилась лет не десять.

— Джерри, это просто затянувшаяся депрессия.

— Ба, я боюсь… Я боюсь, что она сделает с собой что-нибудь.

Она совсем не говорит об отце. Может она его забыла? А если вспомнит. Если вспомнит, то нас ждет катастрофа. Информация о том, что у отца недавно родился сын, ранила маму, но не убила. Думаю, она была в курсе наличия у него второй семьи. Контрольный выстрел нас ждал чуть позже, когда отец сообщил, что намерен продать нашу квартиру, отправить Германа в армию, а меня забрать к себе. С последним пунктиком вышла неувязка, его новая жена оказалась сильно против присутствия в ее семье трудного подростка, и папа сразу сменил риторику. Он пообещал купить мне на совершеннолетие маленькую квартиру студию и оплатить обучение в университете, в который я поступлю после окончания школы.

Я стараюсь не думать об этом, отец умер для меня в тот момент, когда я поняла, что у меня больше нет матери. Теперь у меня есть взрослый ребенок и пожилая женщина с давлением, надорванным сердцем и повышенным сахаром.

Герман через пару недель пойдет топтать сапоги. Я виделась с ним один раз, выпросила у бабушки адрес и съездила к нему в лечебницу. На территорию меня не пустили, мы пообщались через забор. Герман совсем не похож на себя прежнего. Он стал очень худым, неестественно длинношеим. Ему никогда не шла короткая стрижка, он был подстрижен почти под ноль, от этого казался совсем не симпатичным, даже отталкивающим и слегка пугающим. Он сделал вид, что рад меня видеть, пытался шутить, спросил, почему я не принесла ему, чего-нибудь вкусного. А я бы принесла, но бабушка сказала, что передачки там запрещены. Мне стало стыдно, что я пришла с пустыми руками, разговор у нас совсем не клеился. Брат делал вид, что он не против пойти послужить, попросил, успокоить по этому поводу маму, не волноваться о нем и больше не приходить. Отец должен сам забрать его из клиники и Герман решил, что родителям лучше не пересекаться.