Руки быстро исследуют пожухшую траву под моим окном. Передвигаюсь гусиным шагом стараясь, рассмотреть каждый сантиметр земли поросшей дерном.

— Да где же ты? — бормочу себе под нос.

Выпрямившись, продолжаю раздвигать траву ногой, но ничего не нахожу.

Она же яркая… Разве можно ее не заметить?

Жалобный скулеж Тома заставляет меня отвлечься от дела. Мне очень хочется подойти к сетке, но я слышу, как кто-то ходит по соседскому двору. Скорее всего это дед Колхозника. Здесь все встают с петухами, и я тоже. Слышу, как позвякивает алюминиевая миска пса. Значит дед его кормит. Голова сама оборачивается в сторону их двора.

По спине пробегает неприятный холодок. Завтрак для Тома вынес не дед, а Колхозник и сейчас он смотрит на гору сухого бурьяна, собранного вчера бабушкой, и на свой букет, который ее венчает.

Отворачиваюсь и ухожу в дом быстрым шагом так и не разыскав Твити. А собственно говоря для чего я ее ищу? Мне ничего от него не нужно! Рука сама нащупывает небольшой бугорок в кармане кофты, будто пытается удостовериться, что бутон при мне.

Его тоже выбросить нужно, — убеждаю себя я, но рука не решается нырнуть в карман.

Пусть лежит, это ведь совершенно ничего не значит…

Первое сообщение прилетает мне на подходе к школе. Это видео файл. Я намеренно его игнорирую, понимая от кого он пришел. Мирослав теперь точно не успокоится. Это запись того представления с арбалетом и это очень плохо. Не думаю, что найдется хотя бы один человек, готовый погладить меня по голове за такие фокусы. Быстро пересекаю школьный двор, ощущая, как в кармане вздрагивает телефон от еще одного смс.

Куртку в гардеробе не оставляю, я теперь ученая. Перекинув ее через предплечье поднимаюсь на второй этаж, иду в кабинет биологии, на ходу вынимая телефон из кармана.

«После первого урока, придешь в мужскую раздевалку», — написано с повелительной интонацией.

Чувствую себя марионеткой в руках маньяка. Руки моментально холодеют, в душу как приведение пробирается страх. Я даже не знаю, что страшнее последствия после обнародования данной записи или больная фантазия этого ублюдка. Даже думать боюсь, какую гадость он задумал.

В кабинет захожу не поднимая головы. Глядя себе под ноги, прохожу между рядами слушая тишину. Когда я подходила к кабинету, из класса доносились голоса. Как только я сделала шаг внутрь, голоса моментально затихли. Эта тишина повисла тяжелой свинцовой тучей под потолком. Тревога намертво въелась в мое сознание. В тот момент, когда я присаживаюсь за стол, звенит звонок. В кабинет тут же залетает биологичка. Плюхает на первую парту стопку тетрадей.

— Люба, раздай! Здравствуйте, ребята! — она тут же поворачивается к доске и начинает размашисто писать мелом тему урока.

Сорокина послушно поднимается с места и начинает расхаживать по классу раздавая одноклассникам тетради для лабораторных работ.

— Так! Внимание на доску! Сейчас я вкратце поясню вам задание. Работа большая, но вы должны управиться за один урок…

К моей парте Сорокина подходит самой последней. Я жду, когда тонкая, зеленая тетрадка опустится на мой стол. Но вместо этого она роняет ее на пол и быстро уходит.

— Люба! — окликаю ее.

— Что? — оборачивается она нервно.

— Подними… — произношу грозным тоном.

— Сама подними, — бросает она через плечо и садится на свое место.

— Нет! Ты подними! Ты специально бросила ее на пол! — поднимаюсь с места.

— Так! В чем дело⁈ — учительница поворачивается к классу, поправляя очки на переносице.

— Джерри уронила тетрадь и хочет, чтобы я ее подняла, — опустив голову произносит Сорокина тихо.

— Вебер, в чем дело?

— Я ее не роняла. Она сама ее бросила и ушла, — стою я на своем.

— Она врет. Люба дала тетрадь ей в руки, я видела, — доносится с соседнего ряда. Виталина смотрит на меня с прищуром.

— Так, Вебер, ты срываешь мне урок! Подними тетрадь и записывай тему, — биологичка смотрит на меня рассерженно.

В горле пересыхает, от напряжения сковывает затылок. Медленно наклоняюсь, продолжая с ненавистью смотреть на Сорокину, поднимаю тетрадь.

Учительница отворачивается к доске, продолжая чертить какую-то схему. По классу расходится шепот.

Зачем я ее подняла! — злюсь на себя, ломая карандаш в пальцах.

Внимательно оглядываю всех присутствующих. Смешки и перешёптывания продолжаются. Мирослава нет. Мамай сидит в одиночестве, косится в мою сторону с ехидной улыбочкой.

— Тишина! — командует преподаватель и положив мел на доску, принимается объяснять задание.

Не знаю, что я получу за эту роботу, но я очень рассчитываю на трояк. Хочу я этого или нет, но учиться я вынуждена. Поэтому приходится поднапрячь мозг. Работа объемная и биологичка позволяет дописать ее на перемене. И все равно я едва успеваю, от спешки даже забываю о приказе Мирослава спуститься в раздевалку.

«Лучше бы ты пришла…»

Следующее сообщение не заставляет себя долго ждать. Я получаю его уже в кабинете русского языка. Преподавателя еще нет, ученики тоже частично отсутствуют, хоть звонок на урок и прозвенел несколько минут назад.

«Подойди к Сорокиной и дай ей пощечину.»

По телу пробегает дрожь. Я не открываю этого сообщения, мне достаточно всплывшего на экране уведомления.

«Я знаю, что ты прочла. Не пытайся сделать вид, что не видишь.»

«Мыша, ауууу!!!»

Сердце грохочет разбиваясь об ребра.

«Кстати, мне наложили четыре шва, и ты мне за это ответишь, сука.»

Вслед за этим сообщением прилетает фото перебинтованной руки.

«Хочешь, чтобы я повторил свой приказ?»

«Ок. Мне не сложно, но имей в виду, если не будешь подчиняться, задания будут становиться объемнее, но на первый, раз так уж и быть, сделаю тебе поблажку. Достаточно всего одного хорошего леща. Только теперь не в классе, а в коридоре, на большой перемене.»

«Я не буду этого делать.» — дрожащие пальцы быстро скользят по дисплею.

«Будешь!» — приходит мгновенно.

«Нет! Можешь показывать запись кому хочешь.»

Мне кажется, он сам побаивается ее демонстрировать.

«Ты передумаешь.»

В кабинет входит учительница и я откладываю телефон в сторону.

Я не слышу ни единого слова учителя. Смотрю на нее, и вижу ее как будто за бронированным, глухим стеклом. Ее губы шевелятся, а звука нет. Меня лихорадит в прямом смысле этого слова. Чувствую себя как при температуре под сорок. Пару раз я была в таком состоянии и оба раза я попадала в больницу. Мама не могла сбить температуру самостоятельно. Я была маленькой, но отлично помню, как мама нервничала глядя на термометр, обтирая меня влажным полотенцем, ожидая скорую помощь. Ладони холодеют, ногти становятся синими, одновременно с этим меня бросает в пот, на лбу и спине проступает испарина. Живот скручивает острым спазмом, тяну носом кислород, но полноценно вдохнуть не выходит. По телу пробегают острые колики, когда дверь в класс приоткрывается и в кабинет заглядывает Мирослав.

— Ольга Сергеевна, извините за опоздание. Был у врача, — он поднимает руку, демонстрируя учительнице перебинтованное предплечье.

— Мирослав, что случилось? — обеспокоенно произносит она. — Входи, конечно!

— Бродячая собака напала, — Мир проходит в класс, садится рядом с Мамаем. — Шесть уколов теперь придется колоть, — произносит страдальческим тоном. — Четыре шва наложили…

— Какой кошмар! — ужасается преподаватель.

Она еще покачивает головой некоторое время, пока по классу проходится гудящая волна голосов.

Мирослав оборачивается и пристально на меня смотрит.

— Привет, мышь… — произносит одними губами, но так выразительно, что я понимаю его не услышав ни звука.

Сердце то ускоряется, то перестает биться. Живот болит просто невыносимо. Из окоченевших пальцев вываливается ручка, падает на парту и катится по ней, пока не сваливается на пол. Звук выходит невероятно громким. Будто упала не тонкая пластиковая трубочка, а увесистый стальной стержень. На этот звук оборачивается весь класс, учительница тоже обращает на меня внимание.