— Ты чья будешь? Или приезжая?

— Пустите! Звонок прозвенел! Я опаздываю на урок.

— Да, что ты говоришь! Деловая! Шастают тут без сменки, голыми задницами сверкают. Здоровые лбы, а никакого уважения к чужому труду.

— Женщина, отойдите! — оглядевшись по сторонам, повысила голос. В гардеробе никого не было, в холле тоже было пусто.

— Какая я тебе женщина! Тамара Егоровна меня называй! Ишь, хабалка! — тетка начала наступать на меня, как огромная серая гора. — На, вот! — всучила мне замызганную, деревянную ручку швабры. — Мой!! — в лицо ударил гнилостный дух перегара. Я отпрянула назад, поборов приступ вмиг подступившей тошноты к горлу.

— Еще чего⁈ — попыталась вернуть ей инструмент. Тетка крепко вцепилась в мое запястье.

— Мой, я сказала! В край охамели уже! На улице грязища, а они как шастали по лужам, так и прутся в помещение. Бессовестные!! — указала взглядом на светлый линолеум в следах от грязной обуви.

— А я здесь причем⁈ — даже не пытаясь говорить тихо, выдала я. — Я одна, что ли без сменки? У меня обувь чистая! А мыть пол, это вообще-то ваша работа!

— Поглядите на нее! — лицо тетки стало багровым и еще более отталкивающим. — Какая-то сикуха, будет мне указывать, что я должна делать! Ты должна носить сменную обувь! Где твоя сменка, где⁈ — она схватилась за лямку моего рюкзака. Липкий страх, окутал меня с головы до самых пяток. Спятившая тетка зачем-то пыталась отнять мой рюкзак. Швабра с грохотом свалилась на пол, я попыталась оттолкнуть ее от себя, но не тут то было.

— Я тебя сейчас, как кошонка поганого мордахой макну в эту грязь, паразитка! — тетка схватила меня за шею и попыталась наклонить. От ее халата несло потом и застарелым запахом прогорклого масла. Она так крепко в меня вцепилась, что возможности выкрутиться практически не представлялось.

— Пусти, чокнутая! — шипела сквозь зубы, объятая диким страхом, оказаться лицом на полу. — Пусти, — нога поползла по скользкому полу, слезы подобрались к глазам. — Пусти! — я дернула ногой, угодив ей в ведро с водой. Емкость с грязной водой опрокинулась, разлившись болотом под ногами.

Тетка отпустила меня, заматерившись сквозь зубы.

— Что здесь происходит? — в дверном проеме отгороженного решеткой помещения, стояла директриса. — Тамара Егоровна, я вас спрашиваю, что здесь происходит? Вебер, ты почему не на уроке? — окинув меня скептическим взглядом, перевела взгляд на уборщицу.

— Да, вот, ходят тут без сменки, бессовестные, — опустив взгляд, тетка елозила тряпкой по разлитой луже.

Меня трясло мелкой дрожью, дыхание сбилось, а шея сзади горела огнем.

— Джерен, быстро на занятия! — еще раз стрельнув в меня взглядом произнесла директор.

— Нет уж, ни на какие занятия я не пойду! Вызывайте полицию!

— Что? — обе женщины впились в меня удивлёнными взглядами.

— Не вызовите… — кивнула. — Я найду к кому обратиться! — кое-как совладав с дыханием, произнесла твердо.

— Вебер, стой! — теперь за запястье меня схватила другая рука. — Объясни, что тут произошло?

— Что произошло? Да, ничего не произошло, — затараторила тетка. — Я спросила, где ее сменная обувь, а она хамить начала!

Глаза сами взметнулись вверх, зачем-то оглядев периметр помещения. В правом углу я заметила глазок камеры. Как я не догадалась, найти его, когда кто-то топтался по моей куртке.

— Посмотрите запись! — указала взглядом в правый угол.

— Да она нерабочая, что там смотреть! — тут же пробормотала уборщица. — Иди уже, нахалка! Устроила тут погром, сколько теперь убирать.

— Нерабочая? — перевела взгляд на директрису. — Я напишу на вас заявление! — пальцем указала на тетку, полностью успокоившись. — Пусть полиция разбирается, что тут рабочее, а что нет.

— Вебер, успокойся. Пойдем со мной, — директриса кивнула в сторону выхода.

— Ирина Христафоровна, да что с ней разговаривать! В какую полицию она пойдет⁉ На юбку ее гляньте, прости…

— Тамара Егоровна! — голос директрисы эхом разнесся по пустому безлюдному помещению. — Вы тоже идете с нами.

— А кто порядок здесь наводить будет? Сейчас мальцы прибегут с физкультуры, поубиваются ведь на мокром полу.

— Тамара Егоровна, — процедила директор повелительно и зацокала каблуками в направлении приемной.

Я не чувствую никакого удовлетворения. Шея до сих пор горит, отвратительное ощущение унижения стискивает горло стальным обручем, даже не смотря на то, что уборщицу заставили передо мной извиниться. Директор обещала ее наказать, но просила не выносить эту ситуацию на всеобщее обозрение. Я набралась наглости и попросила прокрутить в ускоренном темпе запись трехдневной давности. Так я узнала, кто сорвал мою ветровку с крючка и потоптался по ней ногами. Об этом тоже меня просили не распространяться. Обещали наказать виновного и привлечь к ответственности, только бы я молчала.

Директор изменилась в лице, увидев Сорокину топчущую мою куртку. А я почему-то совсем не удивилась. Не могу сказать, что я подозревала ее, но шоком, как для директора, для меня это не стало. Наши разборки растянулись почти на целый час. Поэтому я стою в коридоре второго этажа и наблюдаю в окно урок физкультуры, который вопреки ненастной погоде проходит на улице. На заасфальтированной баскетбольной площадке десятый и одиннадцатый класс. Я не свожу взгляда с Колхозника. Он классно играет и сильно выделяется на фоне остальных пацанов. Так же хорошо сложен разве что один парень из одиннадцатого, но у него совершенно несимпатичное лицо, даже некрасивое, пожалуй. Парни играю на улице, а девок не видно. Значит они занимаются в зале. У меня нет никакого желания спускаться в спортзал, но Сорокину выцепить все-таки хочется. Я не могу проглотить это. Может я и спишу ее поведение на то, что она шизичка, но поговорить с ней хочу.

Скользя гладкой подошвой кед по слизанным полукруглым краям ступеней, замираю на лестничном пролете, наткнувшись взглядом на занимательнейшую картину в окне. На шее Колхозника висит какая-то девка. Он делает оборот вокруг своей оси, придерживая ее за талию, ставит на землю. Она стоит ко мне полубоком и говорит что-то очень эмоционально, параллельно жестикулируя руками. А он стоит, слушает и… улыбается ей.

— Очень плохо, Вебер. Очень плохо, — учительница перечеркивает последнее задание на моем листке. Я так привыкла, что мои работы никто не проверял, что снова повторила привычную для себя схему. Тупо переписала подобные задания из ГДЗ, даже не утруждая себя попытками попробовать решить по аналогии. — Думаешь самая умная? — смотрит на меня с издевкой. Нужно было сдать пустой лист и не позориться. Весь класс затих уставившись на меня, стоящую около стола учителя, как на суде. — Экзамены тоже так сдавала? — продолжает осуждающе на меня пялиться. Если бы я вообще их сдавала! Отец принес мне готовый аттестат и еще какие-то бумажки. Я даже не заглядывала в них. Дверь в класс приоткрывается, в кабинет заглядывает зареванное лицо Сорокиной. — Проходи, Люба, — произносит училка, снова переводя на меня осуждающий взгляд. — Тут даже двойку ставить не за что…

Да когда она уже заткнется⁉

Шаркающей походкой мимо меня проходит Сорокина, кидая в мою сторону косой взгляд.

— Тебя директор вызывал? Что-то случилось? — переключается на нее учитель.

— Все нормально, — Люба опускает голову. — Просто хотела поговорить со мной.

— Ладно, иди, — отмахивается от меня. — Садись к Любаше.

— Зачем?

— Садись, я сказала!

— Я не хочу с ней сидеть! — Сорокина подскакивает на ноги.

— Люба, ты чего? — учительница смотрит на нее удивленно.

— Не сажайте ее ко мне! Я не буду с ней сидеть!

— Да я сама с тобой сидеть не буду, больная! — прохожу мимо нее. Класс начинает гудеть.

— Вебер! — взвивается голос училки.

— Что? — оборачиваюсь на ее крик.

— Немедленно, извинись перед Любой! — чеканит слова, словно шагает по плацу.

— Нет, — усмехнувшись присаживаюсь на свое место.