— Да не этот! — цокает на него дед. — С чабрецом и мятой достань, — в моих руках оказывается пакет другого чая, вероятно собранного дедом Мироном самостоятельно.

Простой стол выглядит так аппетитно, а я такая голодная. Запах чеснока разбудил мои вкусовые рецепторы, теперь я буквально давлюсь слюной. Сижу за столом с идеально ровной спиной, стараюсь есть медленно и аккуратно, гипнотизируя тонкие белые ломтики с розовыми краями. Дед Мирон сел ужинать с нами, скорее всего для того, чтобы проследить, чтобы мы все съели. Точнее не мы, а я. Потому что Колхозник работает ложкой достаточно шустро и смотрит на меня уже без всякой неловкости.

Дед берет ломтик хлеба и натирает его край чесноком, затем мажет его тонким слоем горчицы, сверху кладет пару ломтиков сала, смачно откусывает и вздрагивает, прочищая горло.

— Ядреная! — комментирует остроту горчицы. — Да поухаживай ты за девушкой! — возмущенно ругает внука, верно расценив, то с каким интересом я смотрела на его бутерброд.

— Я сама, — ловко проделываю все те же самые действия, стараясь не переусердствовать с горчицей.

Откусываю небольшой кусочек. Это очень вкусно. Кусаю еще раз. Из глаз едва не брызгают слезы, но я жую глядя на удивленное лицо Колхозника.

— Наш человек, — басит дед, — Богдан тащи горлодер!

— Дед, Джерри такое не будет.

— Неси сказал!

На столе появляется банка с розово-белой субстанцией.

— Мы хотели выгулять Тома, — пытаясь остановить нашу трапезу, говорит Богдан.

— Дай человеку поесть нормально.

— Это очень остро, — предупреждает меня Богдан, когда я отвинчиваю крышку с банки.

— Ешь варенье, — бросает дед внуку.

— Варенье я тоже буду, — машу на лицо от очередной остроты. — Что это такое?

— Хрен с томатом, — отвечает мне дед, мотая седой бородой, закидывая в рот сало.

Остаток борща я доедаю в лет за считаные секунды, пытаясь остудить пламя, бушующее у меня во рту.

Богдан протягивает мне кусочек батона, намазанного сливочным маслом, смотрит на меня одновременно с сочувствием и смехом в глазах

Чай был очень вкусным, варенье просто божественным, байки Мирон Иваныча очень веселыми, а вся атмосфера такой домашней, что мне совсем не хотелось уходить домой.

— Том, наверное, обиделся на нас, — принимаю из рук Колхозника теплую толстовку.

— Надень, так теплее будет, у воды всегда холодней, — послушно натягиваю на себя кофту. Озираюсь по сторонам, рассматривая его комнату. Над письменным столом висит стеллаж, одна его половина забита книгами, а вторая… Верчу в руках крошечную модельку самолетика.

— Это кукурузник? — поворачиваюсь к Богдану.

— Ага. А это… — он поочерёдно берет в руки одну за другой моделью, рассказывает мне о каждой с таким интересом, что я теряюсь от такого количества новой информации.

— Ты, наверное, в детстве мечтал стать пилотом? — беру в руки модель самолета Ан-12.

Колхозник хмыкает что-то себе под нос, вздыхает.

— Или… все еще мечтаешь, — осеняет догадкой меня.

Середина декабря

Я не завидую ему… Нет! Конечно нет!

Но почему тогда, стоит ему завести разговор о поступлении в университет гражданской авиации, внутри меня словно загорается лампочка не теплая и светлая, а противная и зеленая. Я понимаю, что это нехорошее чувство, но ничего не могу с собой поделать. Хоть я и стараюсь тщательно скрывать перемены своего настроения в такие моменты. У меня ведь тоже была мечта, наверное, именно поэтому, я чувствую то, что чувствую…

А может это не зависть, а просто я не хочу его терять? Не хочу, чтобы он уезжал за тысячи километров. Хочу, чтобы всегда был рядом со мной. Но разве можно так рассуждать, если любишь человека? Я, наверное, никогда не смогу ему признаться в этом, по крайней мере сказать о своей любви первой. Но то, что я чувствую к Богдану невозможно описать словами. Когда он рядом внутри меня разливается тепло, от макушки до самых кончиков пальцев. Становится спокойно и уютно. Я перестаю контролировать себя. Могу дурачиться и смеяться или наоборот грустить после общения с мамой, ощущая его поддержку.

Герман оказался не годен к службе в армии и даже связи отца не смогли этого изменить. Я виделась с ним всего один раз. В начале ноября, он съездил к маме и навестил нас с бабушкой. Он даже не остался переночевать, уехал через пару часов, объявив, что нашел работу и ему срочно нужно ехать в Москву. Я очень обиделась на него. Он просто бросил нас и пропал. Первое время я пыталась до него дозвониться, но все мои попытки оказались тщетными. Мама приняла его за отца и ей стало хуже. Две недели мне не позволяли видеть ее, а когда она немного оправилась после их встречи, мама стала еще более потерянной и беззащитной. Бабушка говорила, что мы заберем ее домой к Новому году, но боюсь этим надеждам пока не суждено сбыться.

Я не знаю, как бы я сейчас жила без Богдана. Иногда мне безумно хочется заявить ему о своих чувствах, но я боюсь оказаться смешной и нелепой. Боюсь, что он не правильно меня поймет и откажется от своих планов. Он наивно верит, что мы расстанемся всего на один год, что я приеду к нему после одиннадцатого класса.

— Мы на озеро! — кричу бабушке облачаясь в пуховик.

— Шапку надень! — бабушка выглядывает из кухни, — я к Ларисе схожу на часок, если что, не теряй меня.

Киваю бабушке и выскальзываю за дверь. Легкий морозец щипает щеки. Шагаю по расчищенной от снега дорожке к калитке, выйдя за двор вспоминаю, что забыла телефон.

— Привет, — звучит одновременно, наши губы соприкасаются в легком касании. Том пляшет около нас, ему не терпится сорваться с места.

— Телефон забыла, вернусь.

— Пойдем, ты ведь предупредила бабушку, — Богдан подхватывает мою руку, не позволяя вернуться.

Декабрьский вечер опускается на озеро, подсвечивая лед холодным сиреневым закатом. Мы идем, как обычно, держась за руки. Том бежит впереди, нюхая снег.

— Интересно, Елисея исключат? — поворачиваюсь к Богдану.

Он пожимает плечами.

В моем классе снова переполох. На сей раз, в центре внимания не я и не Сорокина. Мамай натворил дел и теперь может вылететь из школы, а может даже получить срок.

Теперь я отлично понимаю, на что рассчитывали мои однокласснички, надеясь на то, что я вступлю в их ряды. Оказывается, Мамай перевелся в эту школу в восьмом классе. Его семья переехала из другого района, потому что в прошлой школе он сам был объектом травли. Моими руками он собирался отомстить своим обидчикам. Его очень впечатлила моя выходка с Волькой и заручившись поддержкой Мирослава, он попытался втянуть меня в эти дела. На самом деле их дружба кажется мне очень странной, хотя учитывая то, что Мамай очень хитро пресмыкался перед Миром, облапошить этого дурака ему не составило никакого труда. Он игрался с Касьяновым как с марионеткой. А вот пользоваться арбалетом его отца не научился, за что теперь обязательно поплатится.

Рев квадрацикла стартующего с места раздается как гром среди ясного неба. Мирослав гарцует в сугробах, отъезжая от лодочной станции. Том лает, скалясь на его ревущий транспорт.

— Какие люди! — кричит он, притормаживая около нас. — Чур, то моя добыча! — тычет пальцем в небольшую полынью, около камышей. — Сейчас за винтовкой сгоняю.

Богдан перебрасывается с ним короткими резкими фразами. Я всматриваюсь в даль, ища глазами его добычу. Утка что ли?

— Том! — с ужасом смотрю на то, как пес трусит по льду в сторону полыньи. — Том, стой! — не раздумывая бросаюсь следом за ним, надеясь догнать его до того, как он доберется до хрупкой кромки.

— Джерри, стой! — кричит Богдан. — Том! Фу!

Но пес лишь ускоряет свой шаг.

— Джерри, ложись на живот и ползи назад, — перепуганный голос Богдана, вибрирует в ушных перепонках.

— Том, пожалуйста, стой! — зову его тихо, опускаясь на четвереньки, ложусь на живот.

— Джерри, назад! Назад!! — кричат уже два голоса.