Перекидываю взгляд на Тома, он продолжает сидеть поскуливая, но ко второй котлете не прикасается.

— Влюбилась что ли? — с трудом проглотив котлету, произносит Колхозник прочищая горло. — Водички бы теперь. Не вынесешь?

— Дома попьешь! — забираю у него тарелку, шагаю к своему окну.

— Тебя подсадить?

Игнорируя его предложение, забираюсь в комнату обратно через окно.

Мама шмыгает носом и прячет взгляд. Она снова плакала ночью. Я слышала ее всхлипы и даже собиралась зайти к ней в комнату, но не зашла. Постояла у двери минут десять, мне показалось, что она успокоилась, и я вернулась к себе, досыпать свою бессонную ночь. Я вставала, чтобы выпить что-нибудь обезболивающее, но не нашла бабушкину аптечку. Мне казалось, что она всегда лежала на кухне, на второй полке в последнем верхнем шкафчике у окна. Но ни в нем, ни в каком-либо другом шкафчике, аптечки не оказалось. Я проверила все полки на кухне и в ванной, но то, что искала, так и не нашла. А будить бабушку не захотела, расспросы относительного моего самочувствия мне были совершенно не к чему.

— Сколько у тебя сегодня уроков?

— Шесть. Как всегда, — размазываю подтаявшее сливочное масло по тосту, отпиваю крепкий, приторно сладкий чай.

— Поела бы нормально, до обеда голодная будешь.

— У нас разве есть нормальная еда? — откусываю уголок бутерброда.

Мамины плечи напрягаются, ладонь проходится по лицу, словно снимает маску.

— Я пересолила фарш вчера. Я знаю… Поняла потом, когда тебя накормила. Давай, омлет сделаю?

— Не хочу, — хрущу поджаренным хлебом. Засохшая корка больно царапает горло, с трудом сползая по пищеводу. — Я тороплюсь.

Я на самом деле припаздываю сегодня. Я специально ждала, когда Колхозник покинет двор. Тянула время. Как только скрипнула соседская калитка и послышался лай Тома, я покинула комнату, чтобы приступить к завтраку, который ем через силу. Исключительно ради того, чтобы не истощать как мама и не превратиться в такую же мумию. Я и так похудела на пять килограмм с весны.

— Я съезжу в город сегодня. Мне нужно оформить санкнижку.

— Зачем? — нехотя пытаюсь поддержать разговор.

— На работу требуется.

— Ты собираешься выйти на работу? Куда?

Мама мнется. Ее пальцы обхватывают пустую мочку уха. Только сейчас я замечаю, что на ней нет привычных сережек. Последние несколько лет мама носила одни и те же серьги, никогда их не меняя, хотя у нее было достаточно украшений. Глаза бегают по ее лицу и рукам. Колец тоже нет. Помолвочное с бриллиантом и толстый обруч обручального бесследно исчезли с безымянного пальца, оставив на нем две белые полосы. Странно, что раньше я не обращала на это внимания. В принципе, ничего странного. Они ведь развелись…

— В школу… — мама оторачивается к окну.

— В какую школу? Кем? — перестав жевать интересуюсь я, делая глоток чая.

— В твою школу, Джерри. Бабушка договорилась…

— Кем⁈ — горячий чай становится в горле.

— В столовую, — мама опускает голову.

— В смысле⁈

— Помощником повара. Деньги небольшие, но…

— Мама, ты издеваешься⁈ — подскакиваю с дивана. Мама смотрит на меня неморгая. — Да твою стряпню есть невозможно!! — знаю, что раню ее сейчас, но после ее выходки и после странного намека Мамая, мне совершенно не нужно, чтобы она работала в школе.

— Я не буду готовить. Готовить будет повар. Мое дело будет заниматься заготовками и мыть посуду.

— Отлично!!! Просто замечательно! Мыть посуду! — всплескиваю руками.

В кухне появляется бабушка.

— Джерри, почему ты себя так ведешь? — вмешивается она.

— Моя мать посудомойка в школьной столовке. Сейчас умру от этого счастья! — не могу успокоиться я.

— Не посудомойка, а кухонный рабочий!

— Ага! Помощник повара! Супер!!! — показываю два больших пальца. Внутри все кипит. — Что, больше никакой работы не осталось? Давай в дворники пойдем или в уборщицы⁈

— Джерри, тебе нечего стыдиться! Работать не может быть стыдно.

— Ну да! Все профессии важны, все профессии нужны, — киваю выбираясь из-за стола.

— Дочка, нам нужно на что-то жить!

— Ты сдала квартиру?

— Сдала, но это сущие копейки.

— Вы мне каждый день мозги моете, что если я не буду учиться, то отец не будет помогать нам деньгами. Вот… я учусь! Что вам еще надо⁈

— Он будет помогать тебе, — поправляет меня мама. — А мне, на что жить прикажешь? Мне сорок лет. Ни дня рабочего стажа.

— У тебя высшее образование!

— А опыта ноль… — тихо произносит мама.

— Найди другую работу! Почему сразу школа?

— Бабушка договорилась, — мама снова опускает голову. — Рядом с домом и ездить никуда не надо.

Не найдя больше слов срываюсь из кухни. Вихрем проношусь по коридору. Накидываю ветровку, подхватываю кое-как отчищенный от грязи рюкзак.

— Джерри, подожди! — слышу вслед, но ждать и не думаю, на ходу трамбуя пятки в кроссовки, выскакиваю за калитку.

— Доброе утро! — салютует ладонью Колхозник и снова лыбится.

Да чтоб тебя! Сколько ты еще будешь скалиться глядя на меня?

— Не доброе!! — рявкаю на него и быстро выхожу на дорогу. Он следует за мной.

— Я хотел тебя спросить, какие тебе нравятся цветы? Только не говори, что любые. Такой девушке как ты, не могут нравиться любые цветы. Боюсь промахнуться и попасть не в милость. Ты и так меня не очень то жалуешь.

— Промахнуться с чем?

— С букетом.

— Каким еще букетом? — останавливаюсь. Колхозник становится напротив меня.

— Который хочу тебе подарить. Я хотел бы за тобой ухаживать, — простодушно пожимает плечами.

Гнев полыхающий во мне адским пламенем непроизвольно трансформируется в смущение. Чувствую, как мое лицо заливает краской, отвожу взгляд, стараясь побороть в себе странные ощущения. Еще тебя мне не хватало для полного счастья.

— Чертополох, — произношу, уставившись в его глаза. — Мне нравится чертополох.

— Принято, — расплываясь в новой улыбке произносит Колхозник. — Пойдем? Мы и так опаздываем. Звонок уже прозвенел.

— Иди. Нам с тобой не по пути, — продолжаю стоять на месте.

— Собираешься прогулять?

— Не твое дело.

— Чертополох… мне нравится, — усмехается Колхозник. — У тебя очень красивое имя, но ты сама дала себе прозвище, — улыбнувшись еще раз произносит он, и подмигнув мне, направляется в школу.

Выждав пару минут плетусь следом.

Сбавляю темп подходя к калитке школы, на секунду замирая у входа. Ноги начинают гудеть, боль в теле обостряется с особой силой. Разговаривая с Колхозником я успела позабыть, что чувствую себя побитой собакой, но стоило ему уйти, на теле заныл каждый синяк и каждая ссадина.

Урок алгебры в самом разгаре. Стучу в дверь, заглядывая в кабинет.

— Извините за опоздание. Можно войти?

Пожилая дама в серой вязаной кофте в катышках, строго смотрит на меня поверх очков, нервно встряхивает начесом седых волос.

— Нет! — резким голосом гаркает она и продолжает скрипеть мелом по зеленой, затертой доске.

Ну нет, так нет… — прикрываю дверь и иду к подоконнику, на ходу расстегиваю рюкзак, ищу телефон. Заглядываю во все кармашки, но телефона не нахожу. Возвращаюсь в гардероб. Наверное, я оставила его в кармане ветровки.

Спускаюсь вниз, прохожу мимо дремлющей за столом гардеробщицы. Поднимаю ветровку с пола, вешаю ее на крючок, оглядываюсь по сторонам. Странно. Я повесила ее на крючок сама. Бабка спала и меня не заметила. На самом деле здесь полное самообслуживание. Тетка сидит за столом исключительно для проформы. Вытаскиваю из кармана телефон и иду к кабинету географии, она как раз будет вторым уроком.

— Не пустили? — Колхозник стоит прислонившись бедром к подоконнику напротив кабинета географии, подкидывает и ловит шоколадное яйцо. Само собой, снова лыбится.

— Тебя смотрю, тоже, — прохожу мимо него, бросаю рюкзак на подоконник следующего окна.