— Что ты предлагаешь? Я уверена это пройдет… — заламывая руки бабушка смотрит на меня с надеждой. — Ей нужны положительные эмоции. Все будет хорошо, я же присматриваю за ней.

Бабушка наотрез отказалась вести маму в больницу. Я и сама не в восторге от этой перспективы, меньше всего мне хотелось бы, чтобы все узнали, что моя мать шизофреничка. Все считают, что моя мать обыкновенная алкоголичка, пусть считают так дальше.

Я открыла глаза, еще до того, как поняла, что именно не так. Сердце ударилось об грудную клетку тяжелым камнем. Ступни опустились на прикроватный коврик, его мелкий ворс был не мягким, а почему-то колючим и жестким. Пять шагов до двери, тихий скрип петель, семь шагов по коридору, из бабушкиной спальни доносится тихое сопенье, еще пять шагов, холодная ручка маминой двери обжигает пальцы могильным холодом. Одеяло откинуто в сторону, простыня смята. Холодная. Будто ее давно здесь нет. Мамины тапочки стоят у кровати ровно, как по линейке. Махровый халат висит на спинке стула. Сердце ударилось об ребра еще несколько раз и затихло…

Метнулась к прихожей. Дверь на улицу приоткрыта. Глухая и беззвёздная ночь дышит выстуженным октябрьским дыханием. В голове не паника. Паника — это роскошь, которую отныне я не могу себе позволить.

— Мама! Мама! — мой голос звучит приглушенно и хрипло. Волосы ветром рвет в сторону. Они хлещут по лицу как тяжелые, мокрые веревки. — Мама! — голова поворачивается несколько раз, направо, налево.

Куда? В какую сторону она пошла?

Я не бегу по холодной подмёрзшей земле, я лечу, не ощущая под босыми ногами острых граней мелкого гравия.

— Мама! — я кручусь вокруг собственной оси на перекрестке. Срываюсь в улицу, добегаю до тупика и несусь обратно. Ветер раскачивает ветви деревьев. Приглушенный свет редких фонарей плывет, тени бесятся и ломаются. В ушах свист, сквозь этот свист я слышу собственное дыхание — рваное, всхлипывающее, без слез. Слезы придут потом.

— Мама! Мама! — голос срывается, ветер крадет звук, разрывая его в клочья. Сердце бьется в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Что если я ее не найду? Что если она ушла в лес, к озеру, к трассе?

Всеобъемлющий ужас заставляет меня бежать еще быстрее. Я чувствую, как кожа на ступнях рвется, но не ощущаю боли.

Мама, найдись! Прошу тебя, умоляю! Только найдись! Не оставляй меня. Я так люблю тебя, мама!

Ее силуэт вдалеке едва заметен, но я его вижу. Я бегу на пределе возможностей, боясь, что он исчезнет во мгле. Мама стоит посреди дороги, ее сорочка развивается на ветру обвивая ее тонкую, хрупкую фигуру.

— Мама! — вскрикиваю в последний раз и едва не сбив ее с ног, обхватываю руками ее тонкие плечи. Плачу. Упираюсь носом в ее холодную, впалую щеку, рыдаю, глажу спину с острыми выпирающими позвонками. — Никогда, больше так не делай! Никогда! Слышишь? — держу в ладонях ее лицо, смотрю в глаза, а в них пустота…

Порой жизнь преподносит нам уроки, которые мы не сможем забыть никогда. И не важно, отличник ты или двоечник, важно то, как ты усвоишь этот урок. Как ты его проживешь. Я считала, что мое наказание за выходки, которые я творила в прошлой жизни это травля в новой школе. Я снова ошиблась, мое наказание, это постоянно присутствующий в моей голове страх, что мама навсегда останется такой, какой она стала. Я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: «Что было бы, если бы я не думала лишь только о себе одной?»

Если бы я не пыталась всеми правдами и неправдами доказать всем, что я чего-то стою. Если бы поддержала маму, и попрощалась с дедом, как она хотела. Если бы не смотрела на нее как на врага, а попыталась понять.

Мне всегда казалось, что мама не любит меня. Я и сейчас чувствую это. Ведь о Германе она спрашивает постоянно, а на меня смотрит как на знакомую, с которой она встретилась случайно и решила из вежливости поздороваться с ней. Да, мои ощущения меня не обманывают, мне больно и горько от этих мыслей. Но есть одно, но… Даже если она действительно совсем не любит меня, я все равно ее люблю не смотря ни на что…

Накидываю капюшон на голову и ускоряю шаг, я намеренно вышла из автобуса раньше на две остановки. Сразу заметила его любопытную морду в конце салона.

— Джерен, подожди! — Колхозник нагоняет меня на пешеходном переходе.

— Чего тебе? — останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. — Чего ты за мной увязался? Оставь меня в покое! Отвали! — разворачиваюсь, собираясь продолжить свой путь. — Прекрати меня преследовать! А то…

— А то, что? — хватает меня за руку, разворачивая лицом к себе. — Я знаю куда ты ходишь.

Электрический разряд прошивает меня с головы до пят. Затаив дыхание, жду что он скажет дальше. Но он молчит, сканируя мое лицо тяжелым взглядом.

— Я могу сохранить это в тайне, а могу…

Не позволяя ему договорить, испуганно мотаю головой из стороны в сторону.

— Никому не говори! Пожалуйста…

Мы не общались больше месяца. Первые несколько дней меня буквально съедала обида. Я чувствовала себя тупой истеричкой, понимая, что во многом он был прав на мой счет. И все равно я не готова была признать своей неправоты. Я вела себя так, как чувствовала, так, как подсказывало мне мое сердце. Сейчас, я смотрю в его глаза и не верю, что он сможет так со мной поступить. Это шутка. Глупая, совершенно несмешная, идиотская шутка. Колхозник никому не расскажет. Это ведь Колхозник… Разве может он поступить со мной так жестоко?

— Не расскажу, но при одном условии, — его глаза моргают несколько раз, он отводит взгляд, вдыхает носом холодной воздух и выдыхает его ртом. Нервничает…

Я и вовсе забыла, как дышать. От меня только отстали в школе, им надоело отсутствие реакции с моей стороны. Тупые издевки, пошлые шутки, только-только почти что сошли на нет. Никто больше не рискнул причинять мне физический вред. После того как Колхозник избил Мирослава, никто не осмелился даже подойти ко мне близко. Но морально меня продолжали травить. Причем все, даже ущербный Петюнов, над которым потешались ничуть ни меньше, чем над Сорокиной и тот, периодически вставлял свои пять копеек. Возможно, у меня выработался иммунитет к одноклассникам, которых можно сравнить, разве что, с бактериями живущими под ободком унитаза. То, что случилось с мамой для меня подобно взрыву ядерного реактора. Неприятности в школе по сравнению с ним, жалкий пшик газировки. И тем не менее, мне страшно даже думать о том, как эта информация повлияет на мою дальнейшую жизнь. Ведь я прекрасно осознаю, что я не в том положении, чтобы спорить сейчас с отцом и бросать школу, только потому, что я считаю, что она мне не нужна.

— Чего ты хочешь? — повторять свою просьбу, кажется совсем унизительным. Поэтому я сразу перехожу к делу. Я не хочу еще раз, демонстрировать ему свою растерянность и свой страх, поэтому концентрируюсь и беру себя в руки. Само собой, это лишь моя внешняя оболочка. Внутри себя я трясусь, как трусливый заяц. Я понимаю, что рано или поздно все узнают, где находится моя мама, но лучше пусть это случится как можно позже. Я просто не вынесу сейчас новой волны прессинга.

Колхозник мешкает, отводит взгляд в сторону.

— Ты никому ничего не расскажешь, — я собираюсь сделать шаг, но он снова перехватывает мой локоть, не позволяя мне сдвинуться с места.

— Думаешь? — его глаза бегают по моему лицу, не позволяя мне поймать его взгляд.

— Уверена. Пусти, — дергаю локтем.

Его губы вздрагивают от едва заметной улыбки. Почему-то мне становится жутко.

Что… если я ошибаюсь?

— Прежде чем распускать сплетни о моей маме, усвой одну очень важную информацию…

— Какую?

— Не знаю, в курсе ли ты… Но я неплохо владею луком и арбалетом.

— Ты пытаешься мне угрожать? — Колхозник смотрит на меня с непроницаемым лицом. Уверена внутри себя он покатывается со смеху.

— Что ты… Ни в коем случае. Я просто предупреждаю тебя, о том, что ты пожалеешь если откроешь рот.