Не думаю, что он стал бы так лыбиться если бы стрела просвистела в пяти сантиметрах от его уха. На столе валяется четыре болта, один уже заряжен. Я бы могла осуществить все вышеперечисленное, но арбалет заряжается дольше лука. Если быстро, то вручную, но вручную невозможно точно отцентровать тетиву, а я не планирую никого убивать.

Толпа дышала одним огромным ртом, издавая низкий вибрирующий гул, который отдавался в грудной клетке одновременно сдавливая ее и распирая. Басы музыкальных динамиков били так, что казалось, что воздух стал вязким как кисель, в нем тонули крики и смех.

На лбу проступила испарина. По спине вдоль позвоночника прокатилась капелька пота, в итоге впитавшаяся в пояс джинсов.

— Давай, Джерри! — дикий крик вперемешку со свистом.

Мне было непонятно столь сильное возбуждение. Это ведь просто выстрел. Выстрел по обычной мишени. Пока по обычной. Они ведь явно жаждали другого зрелища.

Перед глазами поплыли круги. Пальцы онемели. Я развернулась на пятках и прицелилась в толпу.

— Воу, детка! — заорал Мир от восторга.

Я сместила прицел на него. Он засмеялся.

Никто не испугался. Они не верили, что я смогу выстрелить в них. Звон бьющегося стекла отвлек меня на секунду. Кто-то уронил бутылку.

— Дайте ему яблоко! — заорала я стараясь перекричать музыку.

— Детка, мишень там! — кто-то из парней сделал шаг в мою сторону, я перевела прицел на него. Он застыл на месте.

Глаза подвыпивших парней горели, дебильные шуточки сыпались одна за одной. Девчонки наблюдали за происходящим молча.

— Люба, отдай ему яблоко! — снова заорала я.

Народ начал потихоньку рассасываться отходя подальше от взятого на мушку Мирослава.

— Ну крута! Крута! — медленно захлопал он, скривив губы в улыбке. — Ты перепутала цель, детка! — Мир кивнул в сторону.

Скосила взгляд, заметила как Люба вытянулась в струну, встав спиной к тонкому стволу сосны. Поставила яблоко себе на голову.

— Да, стреляй уже! — воздух вспорол высокий, мерзкий голос Виталины.

Я резко повернулась на голос и нажала на курок.

Дикие вопли вперемешку с отборным матом смешались в один сплошной неразделимый гул. Но этот гул остался позади и доносился до слуха уже лишь отголосками.

— Да сними ты их! Ноги переломаешь, — я тащила за собой по улице вырывающуюся Сорокину, вцепившись в нее как в трофей. — Не реви! Закройся уже, дура! — остановилась, встряхнула ее, попытавшись заглянуть в лицо. Мимо нас пронеслась машина скорой помощи, но я не задержала на ней долгого взгляда.

— Он больше меня не позовет! — девчонка попыталась меня оттолкнуть, но я крепко вцепилась в ее предплечья, снова встряхнув как куклу.

— Они чем-то напоили тебя?

На ее подбородке скорей всего останется синяк от моих пальцев. Сорокина крутила головой и выла, не позволяя мне посмотреть на ее зрачки.

— Отстань от меня! Отстань! Ты все испортила! — заорала она диким криком и толкнула меня, что есть сил. — Теперь он не позовет меня больше! Все из-за тебя! Из-за тебя! Теперь ты изгой! И я тоже, потому что пошла с тобой!

Я не верила своим глазам и ушам. Передо мной стояла девчонка с искромсанными волосам, с грязным лицом от потекшей косметики. Стояла и заламывая руки орала, что я изгой. Это говорила она. Та, которая пятнадцать минут назад ползала на четвереньках по земле и вгрызаясь зубами в кусок мяса, рычала.

Я смотрела на нее опешив. Вся одежда на мне взмокла от пота, глаза жгло так словно в них насыпали соли. Губы отказывались двигаться. Язык онемел. Больше всего на свете мне хотелось послать ее к черту, но вместо этого я спросила ее:

— Где ты живешь? Давай я отведу тебя домой.

— Отстань! Не подходи ко мне никогда, поняла! — она отшатнулась от меня, как от прокаженной. — Даже не надейся, я не буду с тобой дружить!

Вот здесь я не выдержала и рассмеялась. Похоже я начала приходить в себя.

— Иди домой, Любочка, — засмеялась я еще громче. — Не переживай, мне не нужны друзья!

— Ты пожалеешь о том, что сделала, — процедила она и растерев по щекам тушь, поплелась обратно.

Только теперь я поняла, что ревела она не от испуга, а из-за того, что не хотела со мной уходить.

Ноги гудели и просили покоя, но я не могла остановиться. Бесцельно шагая по темным улицам, я не спешила домой. Я бродила по безлюдному, словно вымершему поселку, в трех кварталах от бабушкиного дома, намеренно не переходя условную черту. Я не хотела возвращаться домой.

Вокруг тишина. Вечер темный. Воздух плотный и ватный. Беззвездное небо похоже на старое стеганое одеяло. Оно висит очень низко и давит на голову.

Музыка, гремящая на весь поселок стихла. Легкая усмешка коснулась моих губ, когда я вспомнила охреневшее лицо Виталины. Ее реакция была вполне ожидаемой, но я все равно не без удовольствия буду вспоминать ее квадратные глаза и дикие вопли. Болт вылетевший из арбалета всего лишь снес алюминиевую банку с какой-то бурдой, стоящую на столе рядом с ней. А воплей было столько, словно я выбила эту банку из ее руки.

Я потеряла счет времени и если бы не легкий озноб, холодящий меня под слегка влажной одеждой, я готова была бы бродить так до утра.

Где-то вдалеке залаяла собака. Слух напрягся сам собой, и я расслышала отдаленный шум трассы.

Из куста сирени, растущего по-над покосившимся забором заброшенного двора донесся шорох. Треснула старая ветка и этот треск заставил меня остановиться. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. Воздух вырвался из груди рваными толчками. Перед глазами возникла скорая помощь, пронесшаяся около часа назад вдаль по улице.

Первая мысль — мама! Ноги сами сорвались с места.

«Быстрее! Быстрей!» — приказывала сама себе, чувствуя, как новая порция холода ползет по позвоночнику. В голове клубилась тысяча мыслей. Одна из них, самая здравая и логичная заставила меня сбавить темп. Если бы плохо стало маме или бабушке одна из них обязательно бы мне позвонила.

Быстрые шаги пульсом отдавались в висках. Я шла быстрым шагом, пытаясь унять разбушевавшееся сознание. С ними все нормально, помощь могла понадобиться кому угодно.

Уже на повороте в наш проулок мне почудились шаги за спиной. Инстинктивно обернулась, поймав взглядом тень старого тополя похожую на сгорбившуюся старуху. Взгляд просканировал темноту улицы. Никого, только серое полотно дороги, лужи, тускло отражающие далекий фонарь, да безмолвные силуэты деревьев.

Заржавевшая металлическая задвижка калитки почему-то не поддалась мне. Пошарила ладонью за калиткой попытавшись нащупать крючок служивший дополнительным запором. Крючок бесполезно болтался в своей петле издавая легкое бряцание ударяясь об металл. Пришлось навалиться на шершавую поверхность и снова дернуть задвижку. Калитка отворилась сопровождая это действие противным скрипом. За забором послышался злобный рык собаки. Соседский двор тонул в кромешной тьме. Под козырьком низко нависавшим над крыльцом дома, тускло горела лампочка.

— Джерри, это ты? — из-за приоткрывшейся двери послышался голос бабушки. — Ребята тебя проводили? — не дожидаясь ответа продолжила она, придерживая рукой пошатывающиеся перила, спустилась с крыльца сделав несколько шагов ко мне навстречу. — Как погуляла? — словно не замечая моей немоты сыпала вопросами бабушка, снимая с колышка перевернутый горлом вниз трехлитровый баллон. — Совсем памяти нет, — покачала головой, — сегодня же суббота. А у меня из головы вылетело, что по субботам Людмила мне молоко оставляет. Мирона Иваныча в больницу увезли, давление у него подскочило. У меня все и вылетело из головы, думала с ним ехать придется, но Богдан сам поехал. Ему еще днем нехорошо было, — не переставала вещать бабушка.

На душе отлегло. Скорая приезжала к соседям. Значит мама в порядке.

— Не хочешь со мной пройтись? — бабушка кивнула в сторону калитки.

— Ба, я нагулялась. А мама, где?

— Мама спит. Ты ее не буди только.