— Сама готовила?

Игнорирую его вопрос. Я ведь должна была, что-то спросить у него…

Бегаю глазами по его физиономии, пытаясь вспомнить о просьбе бабушки.

— Бабушка интересовалась самочувствием твоего деда. С ним все нормально? — выдаю на одном дыхании.

— Нормально. Полежит пару дней и выпишется. Его в больнице не удержать. Вон, закидки меня проверять отправил, — кивает на таз с раками. — Так что долго болеть он не намерен. — Никогда бы не подумал, что ты умеешь готовить, — Колхозник принимается за второй блинчик.

— Так я и не умею, — фыркаю и спускаюсь с крыльца. — Бабушка приготовила, — бросаю уже через плечо, замечая, как Колхозник, перестав живать вытягивает изо рта длинный волос.

«Подвяжи волосы! Подвяжи волосы…», — звучит в моей голове бабушкиным голосом.

Последние блины наполняла начинкой я. Потому они и оказалась сверху.

— Спасибо, Джерен! Очень вкусно! — кивает он мне.

Чувствую, как краска заливает лицо, мне кажется, что даже уши у меня сейчас вишневого цвета. Ускоряю шаг желая быстрее покинуть этот двор. Неожиданно он обгоняет меня и преграждает мне путь.

Мое лицо горит адовым пламенем, и даже дождь разошедшийся не на шутку не остужает моих щек.

Я никогда не краснею. Что за напасть⁈ Мне чуждо любое проявление стыда и смущения. Но в его компании, я имя своё забываю и боюсь рот открыть, потому что не хочу проблеять какую-нибудь несуразицу, как овца, а потом крутить в голове ситуацию и думать, о том, как бы повела себя нормальная Джерри. Что бы сказала, как бы посмотрела…

Ну ведь это же просто Колхозник! Деревенщина в резиновых сапогах.

Беру себя в руки, стряпаю на лице надменное равнодушие.

— Ты занята вечером? — спрашивает беззаботно, но мой слух улавливает едва заметную дрожь в голосе, а взгляд легкое смятение в его глазах.

— Занята, — отрезаю коротко, и словно почувствовав под ногами почву, от того, что уловила его уязвимые эмоции, обхожу его.

— А днем? — кричит он мне в спину уже куда более уверенно. Руку дам на отсечение, он снова лыбится.

Захлопнув калитку Колхозника, марширую к своей. Но и в своем дворе мне от него никуда не деться.

— Может сходим куда-нибудь? — кричит мне из-за забора, а я молюсь, только бы это не расслышала бабушка. Мне за глаза хватило вчерашней принудительной прогулки.

Вихрем проношусь по двору, стараясь как можно скорее зайти в дом.

Хлопаю дверью и падаю на нее спиной. Мне настолько досадно, что хочется что-нибудь грохнуть об пол. Окидываю взглядом прихожую и понимаю, что здесь я не могу этого сделать.

— Это ты, Джерри? — из глубин дома доносится голос бабушки.

А кто ж еще⁈ — хочется выкрикнуть грубо, но и здесь я себя сдерживаю.

— С Мироном Ивановичем все нормально, через пару дней планирует выписаться из больницы. Колх… Богдан, — его имя звучит очень странно, язык словно пружинит об нёбо на букве «н», — передал тебе большое спасибо, — говорю нарочито вежливо и скинув обувь скрываюсь за дверью своей комнаты.

Ноги сами несут меня к окну. Острожно отодвигаю портьеру, пытаясь разглядеть часть соседского двора. Глаза не находят Колхозника. Вздохнув, раздвигаю шторы.

— Ба, а где мама? — смотрю на бабушку, задремавшую на диване в гостиной. Бабушка не спеша перемещается в сидячее положение, моргает, пытаясь прогнать сонливость.

Весь день я не высовывала носа из своей комнаты и только ощущение непреходящей внутренней тревоги заставило меня вылезти из укрытия, в котором я сидела под предлогом подготовки домашнего задания к завтрашнему дню. К слову сказать, я не записала ни одной домашки в школе и не добавилась в классный чат. Весь день я тупо пропялилась в учебник биологии не прочитав ни строчки, периодически переводя взгляд на окно, из которого была видна часть соседского огорода.

— Нужно ей позвонить, — бабушка вынимает телефон из кармана халата. — Она в город решила смотаться, да вот задерживается что-то.

— Она поехала к Герману⁈ — выходит слишком возмущенно, досада и без того точившая мое нутро ощущается еще сильнее. — Почему она не сказала? Я бы съездила с ней.

Мама выглядела уставшей и словно приболевшей. Я не думала, что она могла бы сегодня пойти куда-то, а тем более поехать в город.

— И к Герману тоже, — бабушка поднимается, ковыляет к двери. — Может чаю попьем?

Следую за ней, продолжая возмущаться внутри себя. Адрес она мне не говорит. Все время увиливает от ответа. Подозреваю, что на сей раз отец упек Гера не в больницу, а в какой-нибудь рехаб, и находится он явно не в часе езды, а гораздо дальше.

Кто-то стучит в дверь и мое сердце делает сальто подпрыгнув до самого горла. Руки сами собой начинают одергивать шорты, суетливо сдергивают резинку с растрепавшегося хвоста, приглаживаю волосы. Стреляю глазами по углам комнаты, подмечая легкий беспорядок. Смахиваю на ладонь валяющиеся на столе крошки. Закидываю в раковину грязную чашку, она звякает об лежащие в мойке тарелки. Открыв кран, мою посуду. Вода шумит и не позволяет мне толком расслышать голоса пришедшего, но я и так знаю, кто явился. Чувство того, что сосед теперь не оставит меня в покое окатывает мое тело кипятком.

— Джерри, ты поставила чайник? — кричит бабушка из прихожей.

— И правда занята, — слышу за спиной насмешливый голос Колхозника и выключаю воду. Оборачиваюсь. — Хозяйка, соли не найдется? — басит он, окидывая меня взглядом.

Широкая длинная футболка почти полностью скрывает мои шорты. Чувствую себя полуголой и от этого чувства мне становится зябко. До такой степени зябко, что я ощущаю, как мои предплечья и голые ноги покрываются гусиной кожей.

Из ванной доносится шум воды и бабушкин голос.

— Спасибо, Богдан! Только зачем так много? — бабушка заходит на кухню, вытирает руки об полотенце висящее на крючке при входе. — Богдан рыбу принес, — зачем-то поясняет мне она. — Ты присаживайся, присаживайся, — бабушка подталкивает Колхозника к столу. Тот скосив на меня взгляд протискивается между столом и диванчиком, усаживается.

На нем черная футболка и серые спортивные штаны. Волосы взъерошены, словно он только проснулся. Если бы я не знала его, то, пожалуй, сочла бы симпатичным. Мухина бы точно отнесла бы его к первой категории. У ней все парни делились на четыре категории. Первая — высокие, спортивные, с красивой улыбкой и нагловатым взглядом. Вторая — все тоже самое, но менее симпатичные, как правило, в силу возраста. Всем им, по ее мнению, для перехода в первую категорию, нужно было всего лишь на всего повзрослеть. Третья — это обыкновенные пацаны вроде Цыпы и Голика. И четвертая — это все остальные: пухлые, мелкие, прыщавые, кривозубые те, у которых просто нет шансов добиться ее расположения. Кулак в ее рейтинге занимал место в категории под номером два, но она обещала отправить его на повышение, как только он немного повзрослеет и малость подкачается. Почему я думаю сейчас об этих предателях?

— Джерри, поухаживай за гостем. Давай, давай, наливай чай! Погрей блинчики. Может суп разогреть? — бабушка суетится у распахнутого холодильника.

— Не, я только чай. Спасибо! — Богдан улыбается бабушке. Она ставит контейнер с блинами на стол.

С недовольным лицом плюхаю перед ним тарелку и кружку с кипятком. Ставлю на середину стола сахарницу и коробку с чайными пакетиками.

— Джерри… — осуждающе смотрит на меня бабушка. — Завари чай, — продолжает смотреть на меня с осуждением.

— Мне некогда. Тебе сколько сахара? — спрашиваю у бабушки, собираясь закинуть в ее кружку чайный пакет.

— Я не буду. Себе сделай. У меня теперь работы на весь вечер, — кивает головой в сторону ванной, улыбаясь. — А ты посиди, поболтай с Богданом. Занятая… — покачав головой, произносит она.

Колхозник уже закинул чайный пакет в свою кружку, телепает его в кипятке, дергая за ниточку. Смотрит на стол и лыбится, поджав губы.

Так и треснула бы по его лохматой башке. Приперся тут!!