Между нашими лицами не больше двадцати сантиметров. Его взгляд мечется между моими глазами и губами. Сердце подскакивает к горлу. Горло перехватывает спазмом, а дыхание становится рваным… то учащается, то замирает.

Отклоняюсь назад, откидываясь спиной на спинку дивана. Колхозник отстраняется на секунду позже, отводит взгляд в сторону.

— Ешь, — киваю на тарелку с бутербродами.

Сама подхватываю бутер с маслом и сыром, откусываю крошечный кусочек. Делаю вид, что жую.

— Я не голодный, — Колхозник подпирает ладонью подбородок, смотрит на меня. — Просто решил составить тебе компанию.

— Жуй, давай, неголодный! — закатываю глаза.

Не буду же я ему признаваться, что согласилась на завтрак из-за него. Колхозник улыбается и протягивает руку к тарелке. Взгляд цепляется за его длинные пальцы и идеально ровные ногти. Мне становится даже немного стыдно за отсутствие маникюра на своих руках. Откуда у него такие ногти? И ресницы? И волосы? Это вообще нормально, когда у какого-то Колхозника такая грива? У меня по сравнению с ним три пера на голове…

— У нас сегодня совместная физ-ра, — произносит прежде чем откусить от бутерброда.

— Я не иду, — отпиваю чай, кладу свой недоеденный бутер обратно на тарелку. Я даже есть при нем не могу. Мне кусок в горло не лезет. Боюсь поперхнуться.

Колхозник в два укуса расправляется с хлебом с маслом и сыром. Делает большой глоток чая. Отпивая сразу полкружки.

— Давай, не пойдем вместе?

— Вместе вряд ли получится. Но мы можем не идти по отдельности, — поднимаюсь из-за стола, смахиваю с подола невидимые крошки.

— Тебя отпустят погулять вечером? — словно не понимая моего посыла произносит он.

— Я ни у кого не спрашиваю, — направляюсь к двери. Руки сами придерживают колыхающиеся складки юбки сзади.

— Вот и отлично, — нагоняет меня. — Значит отпрашивать у мамы тебя не придется.

— Вот этого точно делать не надо, — цежу сквозь зубы.

— Понял, не дурак, — улыбается он. — Ты ни у кого не отпрашиваешься, — улыбается.

Что меня дернуло надеть эту юбку? Скрючившись в три погибели, пытаюсь обуться и не засветить трусами. Хорошо, что колготки плотные, но все равно они полупрозрачные. Кое-как изловчившись тянусь к рюкзаку, который держит Колхозник в правой руке. Он заводит руку за спину и снова растягивается в улыбке.

— Ты серьезно? — пытаюсь скривить недовольную гримасу, но внутри снова щекотно. Я до сих пор так и не поняла, приятна мне эта щекотка или нет. Скорее нет. Я чувствую себя не в своей тарелке, когда просыпается это ощущение.

— Позволь мне побыть джентльменом, — медленно растягивая слова изрекает Колхозник и открывает передо мной дверь.

Хорошо, что мама меня не провожает. А бабушка уже копается в огороде.

— С тебя такой же джентльмен, как с меня благородная дама, — пытаюсь забрать у него свой рюкзак, но он ловко отводит руку, не позволяя мне за него схватиться. — Ну мы же не в первом классе, — цокаю недовольно.

— Да? А мне иногда кажется, что в первом, — бросает мне обернувшись, отворяет калитку.

— На что ты намекаешь?

— Подумай, — пожимает плечами.

— Хочешь сказать, я веду себя как ребенок.

Он снова пожимает плечами, слегка обогнав меня, идет спиной вперед, закидывает на плечо мой рюкзак вторым слоем на свой.

— Говори, о чем сейчас думаешь!

— Какая разница, — снова эта коварная улыбочка, и он разворачивается лицом в одно направление со мной. Под ногами скользит вымокшая от ночного дождя земля. Стараюсь ступать как можно осторожней, чтобы не испачкать обувь.

— Чего ты улыбаешься? — останавливаюсь перед широкой лужей, преградившей нам путь.

Он не спрашивая обхватывает меня за талию и в три шага преодолевает узкую бровку суши, пронеся меня над водой, ставит на землю. Его рука отпускает меня не сразу. На несколько секунд задерживается на моих ребрах, прямо под грудью. Ахаю от резко прострелившей боли, похоже он принимает этот «ах» на свой счет. Его глаза загораются еще более ярким блеском, лицо подается ко мне. Резко отпрянув, разрываю наш зрительный контакт.

— Ты и сегодня собираешься опоздать на первый урок?

— Почему нет? — цепляет мою руку, сплетая наши пальцы.

— Да ладно! Ты же отличник. На медаль идешь.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала… — не знаю куда деть глаза, дергаю руку, но он крепко в меня вцепился, не отпускает.

— Ты мне нравишься.

Ну что со мной происходит? Я топчусь на месте не зная куда себя деть. Я ведь далеко не робкого десятка. Почему не могу отшить его, как отшивала того же Кулака.

— А ты мне… — облизываю вмиг пересохшие губы. — А ты мне нет! — вскрикиваю еще раз, дергая руку.

На этот раз, пальцы беспрепятственно выскальзывают из его ладони. И дело не в том, что они у меня почему-то вспотели. Он отпустил меня. Улыбка на его лице становится грустной, огонь в глазах гаснет.

— Совсем? — переспрашивает тихо, опустив взгляд на землю.

Молчу. Губы онемели и отказываются шевелиться.

— Ты хороший парень, Богдан, — бормочу тихо, так же, как и он уткнувшись взглядом в сырую землю. По телу бежит холодок, синяк под ребрами напоминает о себе ноющей болью. — Я не хочу тебя расстраивать и обижать не хочу. Но мне не нужно твое внимание. Оно меня напрягает и мешает спокойно жить.

— У тебя кто-то есть? — звучит ровно, даже слегка равнодушно.

— Да, — лгу не раздумывая.

Он всегда меня дико бесил. Бесил своим существованием в соседнем дворе. В нашу первую случайную встречу я назвала его про себя Колхозником. Пусть им же он остается и дальше. В моей жизни и так достаточно потрясений и проблем. Еще не хватало поощрять его внимание. Напридумывает себе неизвестно чего… А мне оно надо? Не надо. Мне бы день продержаться, да ночь простоять. Пережить эти паршивые два года и уехать куда-нибудь подальше. Мне никто не нужен, я хочу быть сама по себе и ни от кого не зависить. Не хочу быть такой же, как мама. Я боюсь себя, боюсь своей реакции на него. Мне нужно отключить все чувства и включить голову.

— Жаль, — горько усмехнувшись произносит он и делает шаг в направлении школы.

Иду следом за ним опустив голову. В горле стоит ком, легкие распирают ребра. Сердце бьется в горле, на глаза набегают слезы. Ну почему мне так больно и горько? Это ведь всего лишь Колхозник.

К крыльцу школы мы подходим молча. Я была уверена, что он донесет мой рюкзак до кабинета, но он отдает мне его в раздевалке.

— Пойду… — вздохнув, произносит он.

— Иди, — с трудом выдавливаю из себя и провожаю взглядом его спину.

Смотрю в пол не в силах поднять глаза. Он ушел, на ходу вставляя наушники в уши. Я не смотрела ему вслед, но чувствовала, что он больше не обернется. Я видела, как дрогнул его подбородок, когда я сказала, что он не нравится мне. Все внутри сжалось, съежилось, скрутилось в тугой жгут. В голове закружились мысли: «Может зря я так? Мы ведь могли бы просто дружить… Почему нет? Он ведь мог бы выслушивать иногда меня, как Герман. Я могла бы выгуливать Тома или просто играть с ним изредка. Вовсе необязательно ведь встречаться?». Но тут же внутренний голос холодный и черствый вмешался в монолог моих мыслей: «Он ведь не захочет просто дружить! Что если спустя некоторое время я пойму, что задыхаюсь, что он раздражает меня свей назойливостью и правильностью одновременно.» Я поступила правильно. Ему же лучше. Зачем разбивать сердце хорошему мальчику?

— Почему без сменки? — кто-то гаркнул мне в спину, отчего я вздрогнула и обернулась назад. — И что за внешний вид⁉ Ирина Христофоровна увидит, отправит переодеваться! — крупная женщина в сером халате с красным одутловатым лицом в рытвинах, одной рукой сжимала чиренок швабры, другой упиралась в правый бок. — Я тебя здесь не видела раньше. Новенькая, что ли?

— Ага, новенькая, — попыталась протиснуться мимо нее, чтобы выскользнуть из-за зарешёченного помещения гардероба. Она слегка отклонилась назад, не позволяя мне совершить маневр.