Показалось, что в ее глазах проскользнула тревога.

— Ладно. Не буду, — пожала плечами я.

Я быстро приняла душ, забросив свои взмокшие вещи в стирку. От голода сосало под ложечкой, ноги сами повели меня на кухню. Распахнув холодильник, поняла, что не смогу ничего съесть, тошнота подступила к горлу, как только я мысленно вернулась на пару часов назад. Я пыталась убедить себя, что ничего не произошло, что мне просто нужно лечь и дождаться, когда сон сморит меня, но сон не шел, и сердце все равно было не на месте.

К этому невозможно привыкнуть за неделю.

Распахиваю глаза, пялюсь в белый потолок. Повторный крик петуха раздается с новой силой, заставляя пространство вокруг содрогаться от этого звука. Самое обидное, что это не бабушкин петух. Наш, наверное, немой, я ни разу не слышала, как он поет. Самый горластый петух на деревне живет во дворе Колхозника, он начинает орать чуть свет каждый божий день. Похоже он просится в суп. Я бы только ради этого разок улыбнулась Колхознику, только бы не просыпаться каждый раз под эти вопли.

Закутываюсь в одеяло накинув его на голову. Шлепаю босыми ногами по холодному деревянному полу. Слегка сдвигаю занавеску, выглядываю на улицу. За окном удивительно прозрачно. Осень уже тронула траву первой сединой. От влажной перекопанной земли в огороде, поднимается легкий парок. Приоткрываю створку окна, тяну носом запах. Кажется, я начинаю к нему привыкать.

Петух смолк.

Прислушиваюсь к тишине раннего утра. На кухне начинает бормотать телевизор. Бабушка или мама уже готовят завтрак, мой желудок отзывается на эти мысли легким урчанием.

В голову снова лезут события вчерашнего вечера, но я гоню их прочь. Теперь я знаю, что из себя представляют люди с которыми мне предстоит видеться каждый день. Не буду думать о них хотя бы в выходной.

— Доброе утро, — забираюсь с ногами на кухонный уголок, приветствуя бабушку забалтывающую тесто на блины.

— Доброе… Выспалась? — улыбается мне бабушка, не отвлекаясь от дела.

— У мамы все нормально? — ломаю в ладони сушку, закидываю четвертинку в рот. — Я вчера заглянула к ней, у нее пахло успокоительными каплями.

— Ей нужно свыкнуться, Джерри, — не поднимая глаз произносит бабушка, начиная интенсивнее работать венчиком. — Не поможешь мне? Ты умеешь? — кивает на тонкую сковороду блинницу.

Поддев зубочисткой край зарумянившегося блина, переворачиваю его подхватив отошедший от сковороды край пальцами.

— Надо же, — улыбается бабушка. — А, я так и не научилась руками переворачивать. Всю жизнь лопаткой, — бабушка режет зелень. Она уже натерла сыр и нарезала ветчину. Сегодня на завтрак у нас будет не каша.

— Я недавно научилась, — наливаю на сковороду следующую порцию жидкого теста. — Герман любит блины с творогом. Когда мама жила здесь, я пекла пару раз, только он не поверил, что они домашние, — усмехаюсь, вспоминая реакцию брата.

Он и правда решил, что я их заказала. Интересно, как он? Нужно узнать можно ли его навестить. Я бы напекла для него блинов с творогом и сказала бы, что купила их по пути.

Бабушка заворачивает начинку в блины, я допекаю последний.

— Накинь халат. А лучше оденься.

— Зачем?

— Отнеси Богдану. Он вчера в первом часу домой на такси вернулся. Узнай, как там Иваныч.

Бабушка говорит, а у меня ни с того ни с сего начинает частить пульс. Во рту пересыхает. Язык прилипает к небу.

Мне вообще не нравится эта затея. Но в голову не приходит ни одной адекватной причины, чтобы отказать бабушке в ее просьбе.

— Давай! Давай! Отнеси пока горячие. Пусть позавтракает парнишка.

Понятия не имею, что со мной происходит, но я послушно плетусь в свою комнату переодеваться.

— Ба! А собака⁈ — возвращаюсь обрадовавшись, что идти не придется.

— Том не покусает. Хороший пес, — не отвлекаясь от дела произносит она. — Если боишься, покричи. Богдан рано встает.

Том значит…

Да уж. Кто вообще так называет собак? Гром, Зевс, Рекс, Джек… Да этих кличек миллион! Причем вообще тут Том⁈

Стою напротив соседский калитки не решаясь толкнуть ее. Она не заперта и войти во двор не составит никакого труда, но я не могу сделать этого шага. И дело даже не в собаке, наблюдающей за мной, дело в каком-то внутреннем тормозе, не позволяющем мне сдвинуться с места.

Я смотрю на молодую немецкую овчарку, а она смотрит на меня. Пес лежит на крыльце охраняя вход в дом. Смотрит на меня своими умными, грустными глазами и молчит.

Ну! Залай уже что ли… или хотя бы порычи, — мысленно умоляю пса подать голос. Но он как на зло не собирается мне помогать.

Мой язык отказывается называть Колхозника по имени. Может попробовать фамилию?

Так и мнусь у калитки. Кручу в голове фразу, которую нужно будет произнести в момент, когда я всучу ему тарелку. Ну до чего же дурацкая затея посетила бабушкину голову!

С неба начинает накрапывать дождик.

Замечательно! Просто прекрасно!

Злюсь на себя. Ну, что сложного то?

Толкают калитку, делаю шаг во двор. Одновременно с этим пес поднимается. Уши Тома напрягаются и чуть подаются вперед, золотисто-карие глаза впиваются в меня мертвой хваткой. Наверное, именно так работает закон подлости, вот если бы мне нужно было незаметно проникнуть в дом, собака бы сразу подняла шум, и хозяин бы тот час высунулся бы на ее лай.

Дождь уже не накрапывает, а срывается с довольно приличный силой. Нехотя плетусь по дорожке, собираясь нырнуть под козырек над дверью.

Ну что, будем знакомы… Том, — улыбаюсь песелю и протягиваю руку к его морде.

Конечно же я его не боюсь. Ну разве может такой добряк покусать?

Осторожно касаюсь его влажного носа. Его поза становится еще более сосредоточенный. Мои пальцы все еще пахнут блинами, но я уверена, что он учуял этот запах едва я переступила порог бабушкиного дома. Плюхаю тарелку с румяными конвертиками на широкую перекладину перил. Ныряю рукой под полотенце, вытаскиваю один блинчик.

Пес берет еду удивительно бережно. Теплые, влажные губы едва касаются кожи, мягко подхватывая блинчик. Чувствую его горячее дыхание и сильный, частый стук сердца. Он жует, довольно прикрывая глаза, а потом снова переводит взгляд на мои руки. Следом за первым блинчиком исчезает второй, третий, четвертый… Том лижет шершавым языком мою ладонь, захватывая промежутки между пальцами. Мне становится щекотно, но я все равно не убираю руку, наслаждаясь моментом чистой, искренней благодарности.

— Давай, хоть пару штук оставим твоему хозяину? — с нескрываемым удовольствием произношу я.

— А я уже успел расстроиться, что мне не достанется, — слышу позади себя и резко оборачиваясь на насмешливый голос.

Колхозник стоит у крыльца опираясь рукой на перила. На нем костюм цвета хаки и высокие резиновые сапоги. Отец обычно в таком виде ездил на рыбалку, хотя скорее всего рыбалка была лишь предлогом свалить из дома. Ему совершенно не шел такой прикид. А вот Колхозник смотрится в этой одежде вполне гармонично. Именно сейчас я подмечаю цвет его глаз. Карие с легкой зеленцой. Взгляд цепляется за самодельную корзину, сплетенную из алюминиевой проволоки. Она на треть заполнена раками.

— Видишь, он славный пес… А ты боялась, — Колхозник обходит крыльцо и высыпает содержимое корзины в глубокий эмалированный таз. Включает колонку и наполняет таз водой. — Я думал, не решишься войти, — вскидывает на меня насмешливый взгляд, моет руки под садовым краном.

— Бабушка тебе передала, — стреляю взглядом в почти опустевшую тарелку.

Полотенце больше не накрывает горку, а лежит вровень с бортиком невысокой тарелки.

— Спасибо! — продолжает улыбаться как идиот.

Чтобы занять себя чем-то, чешу Тома за ухом, прижимая собачью морду к ноге. От него веет теплом и надежностью. Вот от какого бы подарка я никогда не отказалась, так это от собаки. Но у отца аллергия на шерсть, по крайней мере он всегда так говорил.

Колхозник вытирает ладони прямо об куртку и шагает к крыльцу, продолжая улыбаться и бесить меня еще больше. Заглядывает под полотенце. Подхватывает один из двух оставшихся блинов и откусывает от него половину. Жует.