— Ты чего завелась, дочь? — мамин взгляд бегает по моему лицу.

— Что тут у вас происходит? — в дверном проеме появляется бабушка. — А чертополох откуда?

— По пути из школы нарвала, — проношусь мимо нее, собираясь найти половую тряпку.

Меня трясет мелкой дрожью, сердце неистово колотится, а синяки на теле горят так, словно кто-то поджаривает меня паяльной лампой.

— Джерен, я уберу! Сядь позавтракай, — бабушка снова за моей спиной. — Слышишь меня! — продолжает ходить за мной по пятам.

— Да, оставьте уже меня в покое!! Просто отстаньте от меня! — голошу я, начиная рыдать. — Просто, оставьте меня в покое!! — сажусь на корточки, зарываясь пальцами в еще влажные волосы. Реву белугой. Слезы капают на пол: кап-кап-кап…

— Внуча… — бабушка пытается поднять меня за плечи, — ты чего, внуча?

— Ничего! — сбрасываю с плеч ее руки и шмыгнув за дверь ванной, запираю ее.

Бабушка оставляет свой пост около двери минут через десять. Я слышала, как она тяжело вздыхала стоя за стеной, больше никаких вздохов я не слышу, зато слышу, как она переговаривается с мамой вполголоса, пытаясь убедить ее выяснить, что со мной происходит.

— Что тут выяснять? Она всегда была сложной, а тут еще возраст такой противный и обстоятельства. Сама же видишь, насколько сильно поменялась наша жизнь. Естественно, она бунтует, ей все не нравится!

— У меня предчувствие, Надя… Как бы не случилось никакой беды. Что это за психи? Еще нервного срыва нам не хватало. Поговори с ней по-матерински, может она поделится с тобой. Меня ведь даже слушать не будет, а ты все-таки мать…

— Перебесится, — доносится из дальней комнаты. — Роб, конечно повел себя слишком радикально, но в этом я с ним солидарна. То, что она натворила ни в какие ворота не лезет. А если бы она убила этого мальчишку или покалечила. Мама! Да, я как подумаю, чтобы было если бы…

Включаю холодную воду, ее шум заглушает их разговор.

Я бы не промахнулась, — твержу про себя. — Я даже мысли такой не допускала, что я могу промахнуться, — умываюсь ледяной водой, наконец успокоившись окончательно.

— Я не буду завтракать, — кидаю бабушке выходя из ванной, на ходу собираю высокий хвост из все-еще влажных волос.

— Выйди из моей комнаты, — произношу спокойно и хладнокровно глядя на маму, продолжающую сидеть на моей кровати.

— Как ты со мной разговариваешь? — шепчет она, тяжело вздыхая.

— Выйди! Мне нужно переодеться, — стою на своем.

— Джерри, так больше не может продолжаться, — она опускает взгляд. — Почему ты так себя ведешь? Ты же понимаешь, что мне сейчас очень тяжело. Герман на лечении… — она перемещает взгляд на окно.

— Чего ты от меня хочешь? Что бы я тебя пожалела?

— Чтобы ты меня поддержала, — тут же произносит она. — Ты не разговариваешь со мной. А когда смотришь на меня, я не вижу в твоих глазах ничего кроме упреков. Да! — она подскакивает с кровати. — Я плохая мать! Я знаю! — произносит излишне эмоционально.

Усмехнувшись, покачиваю головой.

Мне больше не десять лет, ма…

Лет до десяти подобная манипуляция срабатывала на ура. Тогда я бросалась ее обнимать и говорила, что она самая лучшая мама.

Мама смотрит на меня укоризненно.

— Не парься, — отворачиваюсь от нее. — Я к тебе без претензий, ты можешь жить как хочешь, делать, что хочешь, работать, где хочешь… — стягиваю через голову футболку, но резко спохватившись, что раздеваюсь лицом к не зашторенному окну, прижимаю футболку к себе поворачиваясь к окну спиной, а лицом к маме. — Не обращай на меня внимания. Я живу с тобой ровно до совершеннолетия.

Мамин взгляд впивается в мой живот. Скомканная ткань прикрыла грудь, но не скрыла синяк размером с крупное яблоко, украшающий мой живот.

— Что это⁈ — вскрикивает она, пытаясь выдернуть из моих рук футболку. Не позволяю ей это сделать. Пальцы срастаются с плотным трикотажем в единое целое. — Что это такое, я тебя спрашиваю⁈ — мама осматривает мои бедра, на которых тоже виднеются синяки, правда не такие яркие и на контрасте с животом почти незаметные.

— Упала, — спокойно произношу я, стараясь вести себя расслабленно, как ни в чем небывало.

— Как можно так упасть? — мамин взгляд продолжает метаться по моему телу.

Отворачиваюсь от нее, задергиваю штору. Отбрасываю футболку в сторону. Быстро надеваю лифчик и заранее приготовленную рубашку.

— Футбольный мяч в живот прилетел, — пожимаю плечами, — удар был настолько сильным, что сбил меня с ног.

Мама молчит.

Я застегиваю пуговички на рубашке.

Неужели поверит?

А я бы поверила в такое, будь я на ее месте? Нет… не поверила бы…

Застегиваю последнюю пуговичку. Иду к кровати, подхватываю с нее упаковку колготок, которые не собиралась надевать. Рву тонкую пленку, извлекая картонку из пачки.

— Ладно, одевайся, — бормочет мама, опуская глаза. — Болит? — спрашивает уже в дверях.

— Не-а, — поворачиваюсь к ней улыбнувшись.

— Нужно быть аккуратней, а если бы он прилетел тебе в лицо.

— То сломал бы мне нос, — улыбка сама растягивается на губах.

В том, что по спортивной площадке летают мячи, тоже я виновата. Не тот человек, который его пнул, не случай, из-за которого это могло произойти, а я… Я должна быть аккуратней.

— Ну хоть пару раз укуси, — бабушка топчется рядом со мной, пока я набираю в банку воду, подсовывает мне бутерброд на блюдце.

— Я же сказала, не буду, — ухожу к себе, ощущая, как на бедрах колышутся складки юбки-тенниски. Я носила ее в восьмом классе и сейчас явно выросла из нее, но я все равно решила остаться в ней. В конце концов, если меня не пустят в школу из-за неподобающей длины мне же лучше. Вернусь домой и больше сегодня в школу не пойду. Устанавливаю банку на стол. Осторожно вставляю в широкое горлышко колючие стебли. Пурпурная бахрома лепестков над колючей шишечкой кажется такой нежной. Осторожно касаюсь ее пальцами, приближаюсь к цветку лицом и вдыхаю тонкий едва заметный аромат. Мне четко слышится запах меда, пудры и подсохшей травы. Вкусный запах. Еще раз глубоко вдыхаю его аромат.

— Джерри! Ты еще не ушла? — кричит бабушка из коридора. — Тут Богдан пришел. Спрашивает, дома ли ты, — бабушка заглядывает ко мне в комнату. Пальцы сильнее чем нужно сжимают последний стебель цветка. Колючки цепляются за рукав.

— Богдан, заходи, она у себя, — бабушка пропускает Колхозника ко мне в комнату.

— Привет! — улыбается мне он, пока я засовываю последний стебель в банку, предварительно оторвав его от рукава.

Колхозник плюхается на мою кровать, откидывается спиной к стене, смотрит в потолок, улыбается.

— Отлично выглядишь, — смотрит на окно, прикрытое занавеской, закусив уголок нижней губы.

Мое лицо моментально вспыхивает огнем.

Я закрашу это долбаное окно краской. Неужели он видел?

— Мог бы подождать меня за двором, — пытаясь унять откуда не возьмись появившуюся дрожь в голосе. Отворачиваюсь. Хватаю расческу, принимаюсь расчесывать хвост.

— Мог бы, — продолжает улыбаться он, смотрит на цветы. — Теперь так и буду делать, — стреляет взглядом в меня.

Он приперся проверить, не выбросила ли я цветы. Вот же…

— Ну что, пойдем? — поднимается с кровати он.

— Ребята, попейте чая? До занятий еще двадцать минут, тут идти то от силы десять быстрым шагом. Я уже налила, — бабушка мнется в дверях.

Колхозник переводит на меня взгляд. Цокаю про себя. Он же вечно голодный, лопает все, что не приколочено.

— Ладно, — бросаю рюкзак на стул. — Пойдем, попьем, — выхожу из комнаты, чувствуя спиной его взгляд. Машинально одергиваю юбку. Зря я, наверное, ее надела, но переодеваться теперь как-то глупо…

— Почему ты плакала? — Колхозник склоняется над моим ухом, в тот момент, когда я подношу кружку с чаем к губам.

— Я не плакала, — поворачиваю голову, смотрю на него в упор.