— Мир, в больницу надо! — Мамай помогает ему подняться, ведет к квадроциклу.

— Ты мне за это ответишь, Вебер, — Мирослав сплёвывает на землю.

Крепко обнимаю Тома, носом утыкаясь в его шею. Рыдаю.

Домой я неслась сломя голову, не оглядываясь назад. Том не захотел идти со мной. А тащить его за ошейник, оказалось не так уж и просто. Посидев со мной несколько минут и позволив выплакаться, в его густую, жесткую шерсть, Том потянул меня назад к водоему. Я была не готова встречаться лицом к лицу с Колхозником, особенно теперь…

Уговоры и обещания накормить его чем-нибудь вкусным не сработали. Пса так и тянуло к лодочной станции, а мне хотелось убраться отсюда как можно скорее.

Меня не было дома около полутора часов. Никому из моих домашних даже в голову не пришло поинтересоваться где меня носило. Бабушка, по своему обыкновению, занималась садом и огородом на заднем дворе. Мама была занята телефонным разговором в своей комнате. Меня все еще колотил озноб, и я была рада, что мне не пришлось объяснять своего состояния. Хотя думать, что кого-то оно действительно интересует, на самом деле наивно.

Даже находясь в собственной комнате не могу найти себе места. Как заведенная хожу по комнате, отдернув в сторону занавеску, смотрю в окно.

Мамин бубнеж за стеной невероятно раздражает. Я слышу лишь отголоски, но складывается впечатление, что я знаю, о чем она говорит. Она снова донимает звонками отца. Мне хочется закрыть ладонями уши, сесть на корточки, а лучше забиться куда-нибудь в угол или как в детстве, залезть под кровать.

— Ненавижу тебя… — доносится из-за стены. — Это ты во всем виноват! Ты…

Если я сейчас соберу вещи и уйду… Интересно, как быстро они обратят внимание на мое отсутствие? В один момент я даже делаю несколько шагов к шкафу, с намерением вытащить из него свою большую спортивную сумку. Распахиваю дверцы шкафа, замирая взглядом на полках с одеждой.

А разве мне есть куда идти?

Руки опускаются вдоль тела безжизненными плетьми. Смежная комната наполняется тишиной. Из соседского двора доносится лай. Том вернулся… Сердце подскакивает к горлу как попрыгунчик. Спешу к окну, чтобы задернуть ночные шторы, но вместо того, чтобы закрыть окно от посторонних глаз, я приоткрываю створку, сконцентрировав слух на разговорах доносящихся с улицы.

Дед Колхозника разговаривает с бабушкой. Они перебрасываются короткими фразами. Обоняние улавливает, тонкий, пока что едва уловимый запах костра. Приоткрываю окно чуть по шире.

— Не сгорит, Наташ… Слишком сыро. Подождала бы пока проветрится, пообсохнет бурьян.

Что отвечает ему бабушка, я не слышу. Ветер уносит ее негромкий голос, не позволяя мне расслышать, что она говорит.

— А внучка, что ж? Городская…

Слов бабушки я снова не слышу.

— Ладно, скажу Богдану. Он искал подработку. Если погода даст, то на выходные… В субботу он вроде чинит твой курятник, — дед почему-то смеется. — Тогда огород будет копать в воскресенье…

Захлопываю окно, нервно задергивая занавеску. В субботу и в воскресенье меня здесь быть не должно. От того, что мне совершенно некуда податься у меня сводит скулы, словно я только что съела самый кислый в мире лимон.

— Джерен, — мама приоткрывает дверь, но в комнату не заходит. — Ты дома?

Да неужели⁉

— Завтра у меня первый рабочий день. Как у тебя дела с успеваемостью? К чему мне готовиться? — звучит так, словно говорит не человек, а умирающий лебедь.

— Тебя волнует моя успеваемость⁈ — едва не прыснув от истерического смеха, выдаю я. — А больше тебя ничего не волнует⁈

— Джерен, мне не до твоих претензий.

— Не волнуйся, мама. Я не буду тебя позорить. Я учусь только на четыре и пять. Каждый урок тяну руку, но учителя в курсе, что я все знаю на отлично, поэтому совсем не спрашивают меня, — выпячиваю нижнюю губу, изображая обиду.

— Ты никогда не изменишься, — уголки маминых губ ползут вниз.

Я подхожу к двери, кладу на ручку ладонь.

— Что-то еще?

Мама отрицательно качает головой, я дергаю дверь на себя, но тут же распахиваю ее.

— Давай сделаем вид, что мы не знаем друг друга? Я не буду позорить тебя, а ты меня? — Мамины глаза начинают быстро моргать.

Вот только слез опять не надо. Ты ведь предпочитаешь не видеть мои, а я твои тоже видеть не желаю.

— Джерри, — шепчет мама одними губами.

— Не разговаривай со мной в школе. Я упрощу тебе эту задачу, не буду приходить в столовую. Нам обоим так будет проще.

По маминой правой щеке сползает одинокая, крошечная слезинка.

Ком образовавшийся в горле душит. Но я борюсь с собой, не позволяя глазам намокнуть.

С минуту мы молча смотрим друг на друга, в итоге мама отворачивается и уходит опустив голову. Только увидев ее ссутулившуюся спину, я позволяю себе еле слышно шмыгнуть носом и закрыть дверь.

Потолок кажется таким низким, мне чудится, что он вот-вот раздавит меня, поэтому я отворачиваюсь к стене и смотрю на потертые бумажные обои в мелкий розовый цветочек. Смотреть на эту столетнюю дешёвку, не менее отвратительно, чем на низкий потолок в тонких трещинках. Поэтому я, в который раз закрываю глаза, стараясь вспомнить хоть что-нибудь приятное из своей жизни.

Как стереть из памяти этот день? Каждый раз мне кажется, что хуже быть уже не может, но каждый новый день приносит мне все новые и новые проблемы. О том, что со мной могло случиться в лесу, стараюсь не думать, о том, что происходило на лодочной станции не думать не получается.

Чертов Колхозник, как же я тебя ненавижу!

Переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Скулю, прикусив изнутри щеку. Рука нащупывает под подушкой крошечную канарейку Твити из Луни Тюнз. Я вытащила ее из шоколадного яйца, которое подсунул мне этот козлина. Кулак до боли сжимает головастую птичку, вздрагиваю от тихого скрежета по стеклу. Быстро вытираю лицо ладонями, подрываюсь с кровати.

— Чего тебе? — резко выпаливаю, глядя на улыбающуюся морду Колхозника, стоящего за окном.

— Да так… соскучился, — пожимает плечами он и кладет на подоконник шоколадку.

Перевожу взгляд с его лица на яркую сиреневую обертку. К горлу моментально подкатывает тошнота. Чувствую, как начинают неметь, а затем дрожать губы.

— Я тебе уже сказала, что ты не нравишься мне! Чего ты сюда таскаешься⁈ Отвали от меня! — подхватываю с подоконника шоколадку и вышвыриваю ее из окна.

Колхозник пялится на меня удивленно, словно совсем не ждал от меня подобной реакции.

— Какая муха тебя укусила? — он резко запрыгивает на кромку фундамента, не успеваю захлопнуть окно, его рука не позволяет мне этого сделать. — Что случилось⁈

— Ничего не случилось! Проваливай! — пытаюсь разжать его пальцы, крепко вцепившиеся в оконную раму.

— Объясни нормально! Что случилось?

Слезы ручьями бегут по лицу, мне никак не унять их течение. Нос заложило, дышу ртом, наверняка я выгляжу сейчас просто ужасно.

— А-а-а… Понял! — кивает он. — Ну в принципе раз в месяц, я могу потерпеть, — хмыкает снисходительно.

Мне сразу доходит его не слишком завуалированный посыл. Все тело окатывает кипятком.

— Не надо меня терпеть! — отступаю от окна, тянусь к банке, в которой стоят колючки, подаренные им мне накануне. Не чувствуя шипов дергаю их на себя, а затем припечатываю ими его прямо в грудь. — Забери свой веник и больше никогда не подходи ко мне. Понял?

— Хорошо… Больше не подойду, — кивает он и спрыгивает с фундамента.

Цветы падают на землю… В его удаляющуюся спину летит мелкая желтая птичка.

Мокрая от утренней росы трава, холодит голые ступни в бабушкиных шлепанцах. Собираю рассыпавшиеся стебли еще не увядшего чертополоха, валяющегося в траве под моим окном. Колючки впиваются в кожу и цепляются за рукава толстовки, накинутой поверх пижамы. Недалеко от соседской межи бабушка соорудила кучу из сухостоя и бурьяна, убранного с территории заднего двора. Дед Колхозника оказался прав, ничего не сгорело. Слишком сыро… Собираюсь пополнить гору веток и стеблей колючками, бросаю их наверх, один стебель цепляется за рукав, оставаясь при мне. Он отрывается с треском, острые шипы, будто бы цепляются из последних сил за меня, но я слишком решительно настроена. Как от сердца отрываю его от себя и швыряю на самый верх кучи. В груди саднит, глаза снова щиплет от соли. Последняя веточка упорно не хочет со мной расставаться, она не долетает до верхушки, сваливается вниз к моим ногам. Отрываю от нее самый пышный бутон и быстро убираю его в карман, швыряю стебель обратно, на сей раз он приземляется на самый верх.