— Да, — не желая тратить слова на общение с ним, отвечаю я.

— А может подумаешь хорошо? — Мирослав обходит мою парту становясь у меня за спиной, склонившись надо мной, демонстрирует видеозапись на телефоне, на котором чётко видно, как я целюсь арбалетом в толпу. Видео взято с камер наружного наблюдения в его дворе. Мирослав жмет на боковую кнопку прибавляя звук. Мало того, что изображение достаточно четкое, так еще и звук… Отсчитываю секунды до момента как визг Виталины перекричит музыку. Видео обрывается как раз на этом самом вопле. — Подумай хорошо, может нам действительно лучше дружить, — скалится он, убирая телефон в карман.

Звенит звонок на урок. Класс моментально заполняется учениками, а я сижу словно пыльным мешком прибитая и думаю о том, что видеозапись с пьяной, невменяемой мамой навряд ли поставила бы меня в такое положение.

— Вебер, подожди! — Мир нагоняет меня на лестнице, когда я спускаюсь на первый этаж в гардероб.

— Я не буду тебе помогать, мне плевать на то, чем ты собрался меня шантажировать, — Мир оттесняет меня в угол лестничной клетки. Толкаю его в грудь, не позволяя зажать себя у стены.

— Какая дерзкая, — ржет он, повторяя попытку. По лестнице снуют ученики не обращая на нас внимания.

— Отвали! — снова толкаю его. — Чего вы ко мне привязались?

— Да, нравишься ты мне, что тут непонятного, — ржет этот придурок. Его смех обрывается ровно через секунду, когда он, а не я оказывается прижат к стене. Колхозник давит на его шею предплечьем, и бьет в живот, заставляя его тут же согнуться пополам и кряхтя разразиться матом.

— Пойдем, — подхватывает меня под локоть.

— Сука, я тебя раскатаю, — шипит Мирослав.

Полунин отпускает мой локоть и хватает Мирослава за воротник поло. По лестнице продолжают носиться ученики, я тоже следую их примеру, быстро скольжу кедами по ступенькам, спускаясь вниз.

Моя куртка находится не сразу. Мне приходится обратиться к дремлющей гардеробщице. Она отдает мне мою бежевую ветровку всю перепачканную в грязи.

— Я устала поднимать ее с пола. Пришей петельку, — бубнит бабка. Смотрю на ворот куртки с оторванной петлей и надорванной подкладой.

— Кто это сделал⁉ — показываю ей, возмущаясь.

— А я почем знаю? — выдает бабка. — Я три раза ее с пола поднимала!

— Вы что не видели, кто порвал мою вещь⁈

— А ты не кричи! Не кричи! Раскричалась! Ты что тут одна единственная, — уперев руки в бока верещит бабка.

— Что случилось? — Колхозник забирает из моих рук ветровку, осматривает ее. — Держи, — сделав несколько шагов в сторону, сдергивает с крючка свою куртку. — До дома добежишь.

— Не надо!

— Ну не станешь же ты надевать грязную куртку? — продолжает всучивать мне в руки свою вещь.

— Так дойду, — собираюсь сорваться с места, он перехватывает мою руку, набрасывает мне на плечи куртку, смотрит на меня с сожалением в глазах. — Там дождь, — за окнами и правда шумит дождь. Осень в этом году сырая и холодная.

— А ты? — скашиваю взгляд в сторону бабки, которая уже преспокойно разгадывает сканворд за своим столом, нацепив на красный, мясистый нос очки.

— А я так, — Колхозник улыбается, снова смотрит на меня своим фирменным взглядом. — Он больше к тебе не подойдет, — слегка склоняется надо мной. — А если вздумает снова обидеть, скажи мне. Ладно?

— Я сама разберусь, — собираюсь скинуть с плеч его куртку и вернуть ее ему.

— Давай, быстрей, — хватает меня за руку. От чего я столбенею как соляной столп. Его крепкая ладонь сжимает мои пальцы сначала довольно сильно, но потом слегка отпуская. — Провожу тебя. Мне еще вернуться придется.

— Не нужно меня провожать!

— Да, пойдем уже, — тянет меня в сторону выхода.

За окном непроглядная чернота, раздираемая на части яркими, искривленными венами молний. Эта гроза забрала мой сон.

Стук дождя по крыше — не ровный и убаюкивающий, а злой, настойчивый, зубастый. Он барабанит по старому шиферу дробью, похожей на торопливый стук чьих-то костяшек в дверь. Капли не просто падают, они вгрызаются, бьют с остервенением, словно пытаются проломить хрупкую защиту дома. Иногда порыв ветра швыряет в окно целую пригоршню воды, и та звучит как резкий неожиданный выдох — «Ах!».

На душе тяжело и зыбко, как и в этом разбушевавшемся небе. Сердце бьется где-то в горле, отдаваясь в висках в такт особо сильным ударам капель по жесткому отливу под окном.

Подсознательно я уже готова, к тому что завтра меня ждет день, который не принесет мне ничего хорошего. Стараюсь не думать о том, что теперь я на крючке у этих подонков, но эти мысли не смещают в сторону, даже мысли о брате, по которому я жутко скучаю.

Мне не хватает Германа. Особенно сейчас. Мы никогда не были настолько близки, чтобы считаться образцово показательными братом и сестрой, но связь между нами была всегда. Особенно раньше. Тогда, когда еще Герман был нормальным и не катился по наклонной. Я всегда знала, что могу пожаловаться ему на свои неудачи, могу просто выговориться, а он меня послушает. Он никогда не говорил много, но мог замечательно слушать, не перебивая и не насмехаясь над моими казалось бы детскими проблемами. Он слушал всегда сосредоточенно, а потом говорил: «Я в тебя верю, Джер! Ты надерешь всем им задницы!» — смеялся и дергал меня за хвостик или косичку, или трепал распущенные волосы. Мне очень не хватает его этого: «Я в тебя верю…» Потому что сама я в себя больше не верю. Я на дне.

Душа ждет плохих вестей. Предчувствие говорит, что все самое страшное впереди и эти страхи связанны не только с семьей, но и с школой. Местом, которое стало моей тюрьмой на ближайшие два года, и я должна отбыть это наказание, чтобы получить возможность стать самостоятельной. На самом деле я жуткая трусиха. Я в жизни не заработала ни копейки и мне безумно страшно сейчас перечить отцу, ведь без его финансовой поддержки нам придется действительно несладко. Как это унизительно бояться потерять поддержку человека, который сломал твою судьбу, прошелся по твоим мечтам в грубых ботинках, растоптал все планы и надежды, а потом бросил, не оставив возможности, на реализацию мечты, которая навсегда останется несбыточной.

Телефон лежит рядом на тумбочке, черным молчаливым прямоугольником. Экран безжизненен, но мне почему-то кажется, что сейчас он вспыхнет, разрезав темноту не менее пугающе, чем молния. Дождь стучит: тук-тук-тук… Ветер бросает в окно воду жменями. Экран загорается яркой вспышкой, заставляя меня вздрогнуть всем телом.

«Ты посмотрела, что внутри?» — вопрос из четырех слов, заставляет мое сердце биться быстрее. Моментально вспотевшие ладони, сжимают край одеяла. Экран гаснет.

Колхозник сегодня обнаглел в край. Мало того, что притащил меня домой за руку, не реагируя на мое сопротивление. Он еще и попрощался со мной совершенно непривычным образом. Поцеловал меня в щеку у калитки, заставив одновременно офигеть и онеметь. Похоже он очень в себя поверил, раз перешел к активной фазе наступления.

«Как ты можешь спать в такую грозу? Ты ведь не спишь? Уверен, что не спишь.» — загорается на экране спустя пару минут.

Меня одолевает внутренняя щекотка. Теперь я не усну, даже если прекратится гроза.

К шуму дождя и ветра присоединяйся лай собаки. Резко сажусь в постели, прислушиваясь к шорохам за окном. Что если он вздумает прийти? Да, нет… Не в такой дождь и не в три часа ночи. Новый раскат грома, отдается в ушах громким, грохочущим выстрелом. Том лает еще громче.

Это он из-за грозы, — пытаюсь успокоить себя. — Он ведь совсем молодой пес, вчерашний щенок. Конечно он боится грозы.

Тук-тук-тук… Это точно не дождь. Подскакиваю с постели, на ходу натягивая футболку пониже, слегка сдвигаю занавеску в сторону.

Отрицательно мотаю головой, глядя на вымокшего, улыбающегося Колхозника, стоящего за окном. Читаю по его губам: «Открой!» и перевожу взгляд на внушительный, колючий букет чертополоха в его руке. Колхозник проводит ладонью по заливающемуся дождем стеклу. Подсвечивая себя фонариком телефона.