В выходные я слушала бабушкины нотации по поводу того, что я должна учиться. Учиться именно в школе, потому что так хочет отец. Колледж он мне оплачивать не станет, а бюджетное место мне не светит ни в этом, ни в следующем году. Пока я учусь он помогает нам финансово. Сдаю экзамены, поступаю в университет, за который он согласен платить, живу дальше на его обеспечении, это его условие. Брошу учебу, мы останемся без средств к существованию. На бабушкину пенсию мы не проживем. Я несовершеннолетняя, Герман нуждается в терапии, мама ни дня в жизни не работала и работу для нее нужно еще поискать. Бабушка хотела вернуться в школу, но на ее место уже взяли молодую учительницу. Теперь она может пойти разве что гардеробщицей или уборщицей, на край помощником повара в школьную столовую.

Слезы продолжают жечь глаза. Отворачиваюсь. Слышу, как начинает лаять соседский пес. Колхозник вернулся из школы.

— Я погрею тебе обед, — тихо произносит бабушка.

— Не хочу.

— Джерри, прекрати, — она сжимает мои плечи подойдя сзади. — Всем сейчас тяжело.

— Ага, — киваю, дергая плечами, сбрасываю ее руки. — Пожалуй, я схожу на игру, — снова сдергиваю с полки одежду.

— Поешь сначала.

Жду, когда бабушка покинет комнату и только потом начинаю переодеваться. Ощущения меня не подвели. Все тело, особенно бедра и живот в синих пятнах. Я не разглядывала их в ванной, а теперь не могу отвести взгляда от синяков. Сейчас мне кажется, что лучше бы я еще раз перенесла побои, чем снова и снова вспоминала позор, который пережила в прошлое воскресенье.

В хлам изгрызаный колпачок ручки наконец отваливается от корпуса, слетая с резьбы. Стержень проваливается, оставляя вмятину на странице раскрытой тетради.

В комнате полумрак. Сквозь едва заметную щель между темных штор мне виден кусочек двора. Не нашего… соседского. Нашего тоже конечно, но именно часть соседского огорода постоянно магнитит мой взгляд, не позволяя сконцентрироваться на задании. Все тело ломит от тупой, ноющей боли. Пытаюсь отвлечься, вновь и вновь вчитываясь в задание, но ничего не выходит. Взгляд мечется между мелким шрифтом решебника, пустым листом в клетку и узкой прорехой между двух задернутых штор.

Желудок требует ужин, но вместо того, чтобы пойти на кухню и нормально поесть, я сижу на старом деревянном стуле, подтянув колени к груди и грызу соленую соломку, завалявшуюся в моем рюкзаке еще, наверное, с весны.

Бабушка дважды звала меня пообедать. Мама давно вернулась и гремит на кухне кастрюлями. Теперь она все время, что-то готовит. Вероятно, пытается быть полезной. Вот только есть ее стряпню некому. А если учесть то, что ее кулинарные шедевры с каждым днем становятся все менее съедобными, бабушке в пору заводить поросенка.

Некогда хрустящий крекер, стал совсем дубовым, но я упорно не хочу подниматься с места. Яркая вспышка света под навесом соседского двора, заставляет мое тело дернуться, как от удара тока. Я подаюсь вперед и отодвигаю штору на несколько сантиметров в сторону. Одновременно с этим гашу лампу. До слуха доносится лай собаки и бряцание металла об бетон. Этот звук заставляет меня подскочить с места. Колики пробегают по телу от ног, до самой макушки. Я слишком долго сидела в неудобной, неподвижной позе, теперь кажется, что у меня отнимаются ноги.

Концентрирую слух на бряцание металла, подмечая тихий жалобный скулеж.

Его что, посадили на цепь?

Дергаю штору в сторону, полностью открывая окно. Мое внимание словно раздваивается: одно ухо слушает, как мама жалуется на меня бабушке, другое, как жалобно поскуливает Том. Открываю окно, перевешиваясь через подоконник. Мне ни черта не видно. Да и звуки затихли. Пес замолк. Сейчас слышно только кваканье лягушки из канавы, пролегающей вдоль дороги.

Первый порыв выбраться во двор через окно, гасит боль, простреливающая ребра. Надеюсь они не сломали мне их. Эта боль возвращает меня на полдня назад. В голове сами собой рисуются планы возмездия. Я этого так не оставлю. Выловлю их по одной…

Глубоко вдохнув, забираюсь на подоконник. Собираюсь спрыгнуть вниз.

— Джерри! — мама зовет из кухни. — Ты есть сегодня собираешься? — судя по приближающимся звукам, она идет ко мне. Так и есть. Дверь открывается в тот момент, когда я спускаюсь на пол и захлопываю окно. — Давай на кухню, — кивком приглашает меня покинуть комнату.

— Я не голодная, — усаживаюсь за письменный стол.

— Джерри, прекрати! Хватит уже! Ты всю жизнь теперь будешь на меня обижаться.

— Я не обижаюсь на тебя, — принимаюсь переписывать условия уравнения.

Она не помнит всех подробностей своего падения. Думает, что она тихо вернулась домой, искупалась, переоделась, легла спать и проспала больше суток. То, как мы с бабушкой отмывали ее и приводили в чувства осталось за границами ее памяти. Естественно, теперь она недоумевает, от того что я отказываюсь с ней разговаривать. Я просто не могу себя заставить. Мне трудно забыть то, что забыть невозможно. Внутри меня все еще сидят горечь, обида и жгучий стыд.

— Пойди поешь. Ты совсем на себя не похожа стала, — мама собирается опуститься на кровать, и чтобы предотвратить это, я выпаливаю:

— Сейчас приду!

Так и не успев присесть, мама покидает комнату.

В одной кастрюле лежат давно остывшие котлеты. Во второй склеившиеся макароны бантики. Мама продолжает наводить суету на кухне, совершено непонятным мне образом, она умудряется творить вокруг себя вместо порядка хаос. Именно хаос и беспорядок. Иными словами — бардак. Бабушка ведет себя достаточно терпеливо, но даже по ее лицу нет-нет проскальзывает недоумение. Бабушкина тесная кухня превращена в поле боя, на котором проиграло все, от рассыпанной банки муки, до почти подчистую перебитой посуды.

Беру тарелку, кладу на нее две котлеты. Бросив взгляд на начищающую духовой шкаф мать, кладу еще две.

— Я в комнате поем, — прохожу мимо нее.

— А гарнир? Там еще салат на столе! — летит мне вслед.

— Не хочу, — захлопываю за собой дверь.

Тарелка с грохотом приземляется на подоконник. Натягиваю толстовку, морщась от простреливающей ребра боли. Осторожно открываю окно…

— За что тебя так наказали? — шепчу, просовывая руку сквозь сетку, бросаю котлету лежащему рядом с будкой Тому.

Пес тянется лапой к котлете. Не достает. Начинает скулить, скребя цепью об бетон.

— Подожди. Я сейчас что-нибудь придумаю, — кручу головой по сторонам, пытаясь высмотреть какую-нибудь палку. На глаза попадает черенок прислонённый к стене сарая.

Просовываю черенок от граблей в сетку подталкивая котлету к псу. Длины хватает едва-едва. Пес помогает мне лапой, подгребая котлету к себе. Клацает зубами.

Вот бы погладить его. Если бы не цепь, он бы ко мне подошел. Закидываю ему следующую котлету. Том подскакивает и не прикасаясь ко второй котлете, начинает потявкивать, радостно виляя хвостом.

Котлета продолжает лежать у лап собаки нетронутой.

— Он больше не будет ваших кур драть. Не нужно его травить, — шепчет Колхозник мне на ухо, подкравшись сзади. Я вся цепенею застыв на корточках у межи. — Видишь, я принял меры.

Медленно поворачиваю голову.

— Привет! — Колхозник стоит позади склонившись надо мной. Снова лыбится.

Вот, что ты улыбаешься⁈

Подскакиваю на ноги. Он в этот момент зачем-то подается ко мне. Я ударяюсь головой об его челюсть. Отскакиваю назад, хватаясь рукой за лоб.

Колхозник смеется, потирая подбородок.

— Ты что здесь забыл? — цежу злобно сквозь зубы.

— К Наталье Ивановне заходил. Смотрю, а ты пса моего травишь. Решил предупредить тебя, что возмещу ущерб за задушенных кур. Курятник ваш починить надо, в выходные займусь.

— Я его не травила, а угощала, — стреляю глазами в глубокую тарелку, стоящую в траве у сетки.

Колхозник поднимает с земли тарелку. Делает вид, что принюхивается.

— Сама готовила? — подхватывает котлету, откусывая от нее половину. Его глаза округляются, выражение лица перестает быть веселым.