Он плетется за мной следом, а я дико киплю от злости. Кулак знает, что меня сейчас лучше не трогать, но все равно не оставляет меня в покое.

— Костя, свали по-братски, — цежу сквозь зубы не оборачиваясь на него.

— Джер, я кое что придумал… Постой!

Не реагирую на его просьбу, не сбавляя шага иду домой. Мне нужно переодеться и бежать в спорткомплекс, некогда мне с ним разговоры разговаривать.

— Да подожди ты! — дергает меня за руку. Вот это он зря… Ему больше нельзя ко мне прикасаться. Костя сейчас рискует обзавестись приличным фонарём под глазом, а может и не одним. — Мурза, сейчас была не права! — выпаливает он, отпуская мою руку. — Ее нужно проучить! Ты к ней пришла с миром, а она плюнула тебе в лицо. Я знаю, как сделать так, чтобы ее как-следует пропесочил директор. Быть может, даже удастся убрать ее из школы. Нам вернут Аксенову, а с Еленой Палной у тебя никогда проблем не было.

Молча смотрю не него. Кулак расценивает мое молчание, как знак согласия слушать чушь, которую он придумал.

— Схема простая, но очень действенная. Нужно взломать ее соцсети.

Я закатываю глаза и развернувшись продолжаю свой путь всем видом демонстрируя, что меня не интересуют его бредни.

— Да постой ты! Это рабочая схема… Пацаны из шестьсот тридцать восьмой так химичку слили. Нафотошопили ей голых фоток и разместили везде где только возможно. Можно даже кинчик какой-нибудь замутить с ее участием. Есть у меня один знакомый умелец, он такие штуки мастерит. Я могу договориться с ним…

— Кулак, иди письмо Онегина учи, нечего хренью всякой заниматься.

— Джер, я тебя не оставлю! Разве я могу сидеть сложа руки глядя на дичь, которую она творит.

— Костик, иди домой! — треплю его за плечо. — Я ценю твою преданность, но пора заканчивать. Не вижу смысла бороться с ветряными мельницами. Мне нужны эти тройки. Нет смысла продолжать эту войну. Сделай одолжение, напиши в классном чате, что забастовка окончена, пусть все как следует подготовятся к литературе.

— Неужели ты проглотишь ее оскорбление?

— Нет, конечно, — рисую едва заметную улыбку на лице.

— Значит нужно продолжать ее игнорить и кошмарить!

— Мурза сама уйдет из школы.

— Что ты задумала?

— Ничего… Не бери в голову, Кость. Иди учи стихотворение. В понедельник она должна охренеть от того, как сильно мы любим Пушкина.

— Джерри… Ты, наверное, переутомилась, — морщит нос Кулак.

— Костя, хочешь помочь мне. Готовься к литре. У тебя два выходных впереди. И всем нашим скажи, что так нужно. Пусть все подготовятся, особенно Голиков и Цыплаков. Они могут начинать готовиться прямо сейчас.

— Гонишь, что ли? — посмеиваясь говорит Костик.

— Мне некогда. Ты меня задерживаешь! Пока, — чмокаю офигевшего Кулака в щеку. Пусть порадуется, дурачок. Мне очень нужно, чтобы они все подготовились, как можно лучше. Посмотрю, как она будет ставить двойки тем, кто вчера открыто высмеивал ее старушечью блузку, исписывал и изрисовывал парты и стены в ее кабинете, кто прогуливал ее уроки и делал всякие мелкие пакости. Детский сад конечно: клей на стуле, дохлая мышь на столе, муха прихлопнутая журналом, залепленный жвачкой замок, ее очки залитые краской и прочая ерунда, которой балуются Голиков и Цыплаков, вероятно воруя идеи у пятиклашек.

Мозг, занятый этими мыслями не успевает дать сигнал ногам, что им следовало бы повернуть на Ленина. Я сто лет не ходила по Профсоюзной. Останавливаюсь, раздумываю пару секунд, но не поворачиваю назад, а делаю уверенный шаг вперед, еще один шаг, потом второй третий… Быстрым шагом прохожу ледовый дворец, даже не скосив на него взгляда. Удивительно, но я ничего не чувствую. Раньше, мне достаточно было лишь издали увидеть здание ледового и мое сердце наполняла жгучая боль и обида. Последние пару лет я по привычке обхожу его другой улицей. Пора прекращать удлинять себе путь. Все закончилось! Рана отболела и зарубцевалась, теперь у меня есть лук и стрелы, все что осталось в прошлом, пора уже придать забвению. На этой мысли, голова сама совершает движение, и я все же бросаю беглый взгляд на место, которое столько лет было моим основным пристанищем. По началу любимым, а со временем ставшем мне ненавистным.

Меня поставили на лед в три года, я должна была осуществить мамину мечту детства и стать фигуристкой. В школу я пошла в восемь, существенно перегнав своих одноклассников в росте, но не в развитии. Полноценно читать, я научилась к концу второго класса, с математикой вообще была труба. Я со слезами на глазах зубрила таблицу умножения между тренировками, но все равно оставалась одной из самых слабых в классе. Зато в девять лет я считалась самой сильной девочкой одиночницей в нашем городе. Меня тренировал лучший тренер. Елена Борисовна забрала меня у Ксении Анатольевны, когда мне было шесть. Можно считать, что именно в этом возрасте и прошла моя любовь ко льду и конькам. Тренер не взирая на мои слезы лепила из меня чемпионку. И быть может я могла бы ей стать, если бы Елена Борисовна не задумала сделать из меня парницу. Взаимоотношение с предложенным мне партнером не заладились сразу. Сейчас я понимаю, что тренируясь у Трубициной мне не удалось бы избежать участи попробовать себя в паре. Мой тренер тренировала не только меня, у ней была целая команда спортсменов. Одним их них был ее внук. Святослав и помог мне завершить мою так и не начавшуюся толком карьеру. Елена Борисовна видела, что он мне не нравится. У нас не было ни контакта, ни доверия. Мы с трудом переносили друг друга, но тем не менее катались и даже начали готовить произвольную программу с довольно сложными поддержками.

У Святослава были очень слабые руки. По его милости я получила перелом лодыжки со смещением и серьезную травму колена. В тот день я не чувствовала боли, мои глаза были совершенно сухими, лишь щеку жгло от пощечины отвешенной мне тренером. Она считала, что я притворяюсь, потому что не хочу кататься со Святом. Шестнадцатое марта стало последним днем, когда я ступала на лед. Вечером того же дня, я оказалась не дома, а в больнице. Елена Борисовна нисколько не чувствуя своей вины в произошедшем звала меня вернуться. Но во мне все давно уже выгорело и потухло…

Мама тоже умоляла меня надеть коньки. Говорила, что все спортсмены проходят через травмы и превозмогают боль. Без жертв не добиться высоких результатов. Отец приводил примеры великих спортсменов, которые зарабатывали медали будучи травмированными. Но я стояла на своем. Я ненавидела это место, это место украло у меня детство, заставило почувствовать себя униженной и никчемной. Это место подарило мне боль и страдание. Дураки те, кто переступая через себя возвращаются в спорт, который делал их столько лет несчастными.

Как жаль, что украденного детства не вернуть. В школе мне не удалось выбиться в хорошисты, о пятерках даже не могло идти речи. Тем не менее это не помешало мне сохранять позиции самой популярной девочки. Все хотели со мной дружить и общаться. Возможно, былые разговоры взрослых о том, что я будущая чемпионка продолжали действовать на детей. Заставляя их думать, что я круче их и поэтому меня нужно держаться.

Пробелы в знаниях давали о себе знать, и я как ни странно затосковала по спорту. Это произошло довольно быстро. Не прошло и года, как я оставила фигурное катание, я нашла для себя другое увлечение. Родители посмотрели на мою идею стать лучницей скептически. Мама и вовсе приняла это за шутку. Отец сказал, сказал, что оплачивать эту блажь не намерен и мне пришлось вывернуть свою копилку. Благо немецкая бабушка дарила мне на дни рождения деньги. Так что, мне было на что, приобрести свой первый лук.

Я слишком тяжело отвоевывала себе этот кусочек спокойствия и умиротворения, чтобы позволить Мурзе испоганить мои планы на будущее. Только натягивая тетиву и фокусируя взгляд на цели я ощущая самую настоящую эйфорию ни сравнимую ни с чем. Стрела, достигшая точной цели впрыскивает в мою кровь сумасшедшую дозу адреналина. Восторг, который я испытываю не передать словами, его нужно прочувствовать. И пусть внешне я всегда спокойна и уравновешена, в такие моменты в моей голове врываются фейерверки. Я доказала себе и докажу остальным, спорт не обязательно должен нести в себе боль и страдание. Не нужно мучить себя, укладываясь на алтарь несбывшихся желаний родителей. Не нужно страдать ради тренера, который не слышит тебя, а лишь требует, требует, требует… Мне по душе дисциплина и концентрация внимания, а не изнуряющие диеты и движение, движение, движение… до потери сознания.