— Я не позволю тебе делать это в одиночку, — злость в его глазах немного смягчается, и хотя очевидно, что он недоволен, я вижу в нем больше беспокойства, чем гнева. — Я видел лишь несколько фотографий Артура. На большинстве из них он с тобой. Почему?

— Может, из-за того, что мы близки, — уклончиво отвечаю я. — Но, возможно, он пытается разгадать меня. Уверена, у него уже накопилось немало информации об Артуре.

— Есть что-то, о чем мне следует знать?

Я колеблюсь, садясь и морщась от боли, надеясь, что он подумает, что это из-за ушибов.

— Ты уже знаешь самое важное, — говорю я. — Ты знаешь, что я не… хорошая. Я совершала ужасные вещи. Ты знаешь, что я сделаю все возможное, чтобы защитить Артура, Лукаса и Кейп Карнаж.

Нолан слегка и задумчиво кивает, его взгляд отрывается от моих глаз, на мгновение задерживаясь на моих губах, потом он смотрит на кровать. Он не произносит этого вслух, но думаю, он понимает, что есть гораздо больше того, что я просто не могу раскрыть. Однако он также понимает, что повторные вопросы не приведут к другому результату.

— Ты знаешь, как вернуть меня к жизни, — говорю я. Его внимание мгновенно возвращается ко мне. — Я не только о том, что ты вытащил меня из воды, Нолан. Я… я забыла, каково это. И как мне этого не хватало. Уже давно я не позволяла себе чувствовать что-то подобное.

— Чувствовать что?

Я закусываю губу. Его взгляд опускается к этому движению, и я уверена, он думает, что я снова замкнусь в себе. Может, так и стоит поступить, но, вспоминая все наши встречи, каждый раз, когда я игнорировала внутренний голос, твердивший держаться от него подальше, риск оказывался оправдан. Если бы я не пошла с ним на прогулку в первую нашу встречу, возможно, он бы нашел и убил меня сразу. Если бы я не рискнула заключить с ним сделку, мы бы сейчас не сидели на моей кровати, пытаясь понять, что на самом деле значим друг для друга.

Так что я кладу свою руку на его. Жду, пока он встретится со мной взглядом.

— Будто я могу рискнуть и доверить тебе все самые ужасные свои стороны, не боясь, что ты убежишь. Будто даже когда я хочу сражаться против тебя, я все равно сражаюсь с тобой заодно, потому что знаю — ты на моей стороне. Будто я могу впускать тебя в свой мир, даже если мне страшно, — поглаживаю его руку, замедляясь над татуировкой уробороса, нежно касаясь этого бесконечного сражения с самим собой. Обвожу пальцами напряженные мускулы, поднимаюсь к плечу и не останавливаюсь, пока не охватываю ладонью его шею сзади.

Я не отвожу взгляда от Нолана, приближая его к себе, рассматривая каждый оттенок в коричневом пятнышке его глаза.

— Будто я наконец могу дышать полной грудью.

Возможно, я не могу выразить все, что правда чувствую. Что он медленно разрушает мои защиты, и я не понимаю, как это происходит, но не хочу, чтобы это прекращалось. Я показываю ему самое худшее, а он все еще здесь. И с каждым днем мне кажется, что дело уже не в козырях, что у меня на него есть, а во мне самой. Но даже если я не готова высказать все свои мысли, я могу показать ему свои чувства. Поэтому встаю на колени. Кладу руки на его лицо. Сокращаю расстояние между нами, прижимаю свои губы к его, и закрываю глаза. Я целую его со всей страстью, которую сама еще не до конца понимаю. Вкладываю в это прикосновение все, что не могу пока сказать словами.

Нолан запускает пальцы в мои волосы. Но когда я пытаюсь притянуть его на кровать, он сопротивляется.

— Я не хочу причинять тебе боль, — говорит он, когда я отрываюсь.

По моему лицу скользит хищная улыбка. Я хватаюсь за подол своей майки и срываю ее через голову, швыряя на пол, словно бросая вызов. Затем шорты.

— Лжец.

Глаза Нолана темнеют, и он серьезно смотрит на меня. Кажется, ему стоит усилий не отводить взгляд, когда он слегка отодвигает меня.

— Ты понимаешь, о чем я. Ты еще не оправилась.

— Но мне нравится, когда ты причиняешь боль, — шепчу я, касаясь его кожи губами, прежде чем прикусить его нижнюю губу, проводя зубами по нежной плоти и отпуская. Его зрачки расширяются, заполняя почти все пространство вокруг радужки, оставляя лишь тонкую полоску цвета.

Нолан колеблется всего мгновение, а затем снова впивается в меня поцелуем, прикусывая мою губу и сжимая пальцами один сосок, доставляя мне одновременно боль и удовольствие и разжигая желание большего. Когда я с глухим стоном прерываю поцелуй, он приникает ртом к груди, захватывая сосок зубами. Мои ногти впиваются в его кожу головы, а отчаянный стон наполняет комнату.

— Я не хрупкая, — шепчу я, когда он отстраняется, чтобы проложить дорожку из поцелуев и нежных укусов вверх по моей груди к шее.

— Я знаю. Ты выдержишь. У меня на тебя большие планы, — он резко впивается зубами в шею, и, хотя я стону от желания, он отпускает. Я понимаю, что это обещание, предназначенное для другого раза. — Но не сегодня.

Его руки обвивают меня, глаза не отрываются от моих, пока он укладывает меня на постель. Каждое движение мягкое. Осторожное. Как будто я не та, кому можно причинить боль, а та, кого нужно лелеять.

— Ты помнишь, что я тебе говорил? — спрашивает он, и одна из его мозолистых ладоней опускается на мое бедро, поднимаясь по коже с мучительной медлительностью. Он двигается к моему клитору, медленно кружа по чувствительному комочку нервов.

— Что я задира? — я хихикаю, а он издает низкое рычание. Он слегка щиплет мой клитор, прежде чем возобновить ласки. Дразнить Нолана всеми возможными способами стало моим любимым развлечением. — Да, я это очень хорошо помню.

— Нет, — растягивает он слово, словно предупреждая. Его выражение вновь становится серьезным, когда он стягивает серые спортивные штаны. — Я сказал, что в следующий раз, когда буду тебя трахать, завладею тобой.

Он прижимается эрекцией к моей киске, вводя головку, но не проникая глубже.

— Завладеешь? — шепчу я, пока он ласкает мой клитор, а его член находится прямо возле моей киски. — Что это значит?

Нолан хмурится, его взгляд скользит по моей коже, оставляя за собой след жара.

— Это значит, что я поклялся преследовать тебя до скончания времен. И то, что я получу в конце этой охоты, может измениться, но одно остается неизменным. Ты моя, Харпер. Я никогда никому не позволю тебя забрать. Никакому ублюдку вроде Макмиллана. Ни Сэму Портеру. Даже морю.

Я сглатываю, чувствуя, будто снова бегу к краю обрыва.

— Что, если я не хочу принадлежать никому, кроме самой себя?

— Ты не понимаешь, — он входит чуть глубже, но все еще недостаточно. Он знает, что мне нужно больше. — Можешь делать что хочешь. Бежать и прятаться. Остаться и сражаться. Любить или ненавидеть, мне все равно. Для меня это ничего не изменит, черт возьми.

Я должна быть в ужасе. Он смотрит прямо в душу, давая эту клятву. И она может оказаться смертельной. Все, что у меня есть, — это доверие. Доверие к своим инстинктам. Доверие к нему. Но, возможно, в этом и есть часть остроты ощущений. Этот мужчина, который обыскал бы каждый уголок мира, чтобы убить меня, теперь готов разрушить его, чтобы спасти.

Я кладу обе ладони на его лицо и притягиваю ближе.

— Докажи, что каждое слово — правда.

За одно мгновение мир сужается до моей комнаты. Моей кровати. Меня и этого мужчины. Он входит в меня, медленно заполняя. Мое тело принимает его, и я теряюсь, не понимая, где заканчивается он и начинаюсь я. И все это время его взгляд прикован ко мне. Лишь когда он погружается в меня до конца, он наклоняется и касается моих губ своими.

Это не яростный поток гнева. Не жгучее желание. Это — тоска. Каждый поцелуй медленный. Каждое прикосновение обдуманное. Каждая моя частица ноет в такт его неторопливым движениям. Даже те частички, что он не может видеть, ощущать на вкус или чувствовать. Когда он сплетает свои пальцы с моими и крепко сжимает мою руку, я чувствую укол боли, но она расцветает глубоко в моей груди. Она пускает корни в таком темном месте, что обжигается при малейшем прикосновении света.