— Держи, — говорит она, подходя ближе, чтобы протянуть мне халат. Я неуверенно беру его. — Иди за мной, — она ведет меня в короткий коридор, ответвляющийся от кухни, и указывает на ванную, пока сама забрасывает свою мокрую одежду в стиральную машину, стоящую в чулане напротив. — Можешь положить свою одежду сюда, когда переоденешься. Просто закрой крышку, и машинка запустится.

Я киваю и делаю, как она сказала, хотя эта простая задача занимает у меня куда больше времени, потому что я застываю, глядя на свое отражение и пытаясь понять человека, который смотрит на меня оттуда. Я проделал такой путь и ждал так долго, чтобы отомстить за брата. И теперь стою в доме его убийцы с стояком из-за женщины, которая отняла его жизнь?

— Это из-за грибов, — говорю я себе. — Они просто затуманивают твое сознание.

Проблема в том, что каждый раз, когда я повторяю, это звучит все больше как ложь. А что, если они ничего не затуманивают? Что, если они, наоборот, разгоняют туман?

К тому времени, как я выхожу из ванной и запускаю стиральную машину, Харпер уже открывает пиво. Пустая бутылка стоит на кухонной столешнице. Она также достает текилу и запивает ей после пива.

— Тебе придется остаться здесь на ночь, потому что я никуда тебя не повезу, — заявляет она, когда я подхожу. — Так что, похоже, мне придется за тобой присматривать. Какая радость.

Я усмехаюсь. Хорошо, что хоть один из нас сохраняет ясность мыслей. Мне нужно взять себя в руки.

— Звучит логично, — говорю я, забирая со столешницы текилу и делая глоток прямо из горлышка. Жгучесть растекается по горлу, и я цепляюсь за это ощущение. Мне нужно выжечь ее из своих вен.

— Ты убила Билли. Я пришел убить тебя. Ты крадешь мою книгу и подсыпаешь мне наркотики. А потом за мной же присматриваешь. Замкнутый круг, не так ли? — я поднимаю руку, показывая ей татуировку уробороса. Я знаю, что она листала мой альбом. Она уже поняла, кто сделал мне эту тату и что я с ним сделал, когда он закончил.

Я делаю еще один глоток из бутылки, а Харпер следит за каждым моим движением затравленным взглядом. Ее светящаяся кожа остывает до голубого свечения. Ее голос твердый, но я замечаю в нем оттенок меланхолии, дрожь чего-то более глубокого, когда она говорит:

— Я не хочу сейчас с тобой спорить, если ты на это рассчитываешь.

— Какие аргументы ты можешь привести? Ты сделала то, что сделала.

— О, я могла бы привести множество аргументов, — она закатывает глаза, прежде чем сделать долгий глоток пива. — Проблема в том, что ты из тех людей, которые будут спорить со мной, даже если я скажу, что небо голубое. Если ты захочешь верить, что оно зеленое, будешь доказывать свою версию. Неважно, насколько ты, блять, неправ. Ты будешь верить в то, во что хочешь верить, и никто не сможет изменить твое мнение.

— И почему ты считаешь меня настолько неадекватным?

— Понятия не имею, — рычит она, повышая голос с каждым словом, — может быть, потому что ты оставил отрубленную голову в моей гребаной кормушке для птиц? Разве это похоже на поступок адекватного человека?

— А ты сама образец морали? Ты позвонила тому старику-убийце, чтобы спросить, не он ли это сделал, а потом вытащила голову из кормушки, понюхала ее и прижала к груди. Именно так и поступил бы убийца, скрывшийся с места аварии, тебе не кажется?

Она вырывает бутылку из моей руки, делает большой глоток и со стуком ставит ее на стойку.

— Без понятия.

— Еще бы, — я подхожу ближе к Харпер, прижимая ее к стойке. Она не отступает, не сдается. Даже когда я наклоняюсь так близко, что чувствую запах текилы в каждом ее выдохе. Ее взгляд опускается к моим губам, а когда снова встречается с моим, клянусь, я вижу в глубине ее серебристых глаз нечто большее, чем просто ярость. — Ты убегаешь ото всего, не так ли? Ты убегаешь от меня.

— Неужели? Ты угрожал мне, запугивал, шпионил, и все же я стою прямо здесь, черт возьми.

Она права, но в то же время ошибается. И я говорю не только об аварии. Я имею в виду сейчас, в Кейп Карнаже. В магазине Майи. Каждую ночь, когда мы копаем, а она настаивает на том, чтобы идти домой пешком. В машине, когда она отстранилась от моего прикосновения. Всего несколько мгновений назад. Я знаю, что она видела, как я смотрел на нее. Она не отводила взгляд, пока я не почувствовал эту неопровержимую тягу — невидимую нить, которая натягивается каждый раз, когда она рядом.

Даже сейчас она смотрит на меня с этим своим опьяняющим вызовом, но внутри я знаю, что она отступает, убегает, замыкается в себе.

И если она думает, что я не смогу найти ее там, она ошибается. Потому что я в ее мыслях, точно так же, как она всегда в моих. Я вижу это в мелькающих серебряных искрах ее глаз. В розовом свечении на ее щеках. В пульсе, что вспыхивает токами света на ее шее, и в неровном дыхании, что трепещет в ее груди. Ее поза, ее взгляд, прикованный к моим губам, кричит о желании.

На мгновение время замирает, и я просто смотрю на Харпер Старлинг. Мгновение, что может длиться вечность, балансируя на острие клинка. Это уроборос, пожирающий сам себя, где насилие и желание переплетены.

А в следующее мгновение мы сталкиваемся в жестоком поцелуе.

В этом поцелуе нет ничего нежного. Нет доброты. Нет милосердия. Только зубы, впивающиеся в губы. Когти, впивающиеся в кожу. Кровь, стекающая по языкам. Это чистая борьба и чистое желание. Когда я обхватываю ее лицо руками, она впивается зубами в мою нижнюю губу. Когда я хватаю ее за волосы и оттягиваю голову назад, обнажая шею, чтобы укусить и приласкать, она проводит ногтями по моей груди так сильно, что выступает кровь. И когда я прижимаю ее к столешнице, она стонет и срывает халат с моих плеч, просовывая бедро между моих ног, чтобы почувствовать мое возбуждение своей кожей.

— Если ты меня ненавидишь, — говорит она, пока я сжимаю ее грудь и щиплю сосок, заставляя ее ахнуть и приоткрыть губы, — тогда трахни меня так, чтобы я в это поверила.

Молниеносным движением я разворачиваю ее и прижимаю к столешнице, прижимаясь сзади, но махровый халат все еще скрывает ее тело.

— Не говори подобное, если ты не серьезно.

— С чего ты взял, что я не серьезна? — она прижимается задницей ко мне, словно приглашая, и я должен сопротивляться. Но не могу. Я стягиваю халат с ее спины, полностью обнажая ее, комкая пояс в руке, а остальная ткань падает на пол. Она вздрагивает, когда я провожу другой рукой от ее шеи до ягодиц, не останавливаясь, пока не опускаюсь между ее бедер и не накрываю ладонью ее киску. Сразу же ощущаю ее возбуждение, шелковистое и теплое. Мой член становится невероятно твердым. Не знаю, то ли это наркотики затуманивают мой разум, то ли дело в ней, но ни одна женщина не доставляла мне такого удовольствия, как Харпер. Ее тепло, ее запах, то, как она кажется мягкой и податливой в моих руках, несмотря на все смертоносные колкости, вылетающие из ее уст. Я никогда так сильно не нуждался в человеке, тем более, которого мне нельзя желать.

Закрываю глаза и делаю долгий, глубокий вдох, заставляя себя убрать руку от ее тепла. Мне кажется, я чувствую вибрацию в ее теле, когда она тихо стонет.

— Придется вежливо меня попросить, — говорю я, склоняясь над ней, чтобы прошептать на ухо. — Да, я пришел, чтобы убить тебя, но я не буду трахать женщину, которая этого не хочет. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Скажи. Хочешь, чтобы я остановился? Скажи.

Она вздрагивает, когда я кусаю ее за шею и успокаиваю поцелуем, но нежное прикосновение моих губ, но потом я опять кусаю ее сильнее за то, что она заставила меня ждать.

— Трахни меня так, будто ненавидишь, — выдыхает она.

Я усмехаюсь и провожу рукой по ее телу, чтобы шлепнуть по заднице. Она вскрикивает, но ее крик переходит в стон, когда она сильнее прижимается ко мне.

— Это было не очень вежливо.

— Трахни меня так, будто ненавидишь, пожалуйста.

— Уже лучше. Но все равно грубовато.

— Пошел нахуй.

Я шлепаю ее по заднице сильнее, и она упирается руками в край столешницы, отчего белеют костяшки пальцев.