Я хочу горячий шоколад. Но не хочу принимать ничего от этого придурка. Знаю я его игру: он просто пытается вернуть мое расположение, чтобы я не отправила его альбом куда-нибудь подальше. Поэтому качаю головой.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, опуская рюкзак и расстегивая его, чтобы достать фонарь. В этот момент мои пальцы задевают бутылку на дне рюкзака. Достаю ее, чтобы проверить этикетку. «Ягодная кровавая баня» — клубничная искусственная кровь от Майи.

«Это изменит твою жизнь», — сказала она Нолану на моем заднем дворе на днях, когда он стоял там с отрубленными руками.

Я уже пробовала ее съедобную кровь раньше. И да, она действительно изменит чертову жизнь.

— Знаешь что, — говорю я, ставя фонарь и открывая бутылку, чтобы понюхать. Сладкий аромат клубники наполняет ноздри. Я не могу уловить землистый, мускусный запах других ингредиентов. Но знаю, что они там есть, и прячу их вместе с красной предупреждающей этикеткой на передней части бутылки под пальцами. — Может, и правда выпью. Добавим немного «Кровавой бани» на взбитые сливки. Давно не пробовала. Майя была права, когда говорила, что это изменит твою жизнь.

Взгляд Нолана скользит по мне, оставляя после себя покалывающее ощущение. Я не реагирую. Стараюсь не показывать слишком большой интерес к горячему шоколаду, как будто мне плевать, буду я его пить или нет. Но потом мне становится не плевать. Очень даже.

— Ладно, — говорит он. Я слышу в его голосе облегчение, когда он выключает плиту и берет кружки, наливая в них дымящуюся жидкость. — Это горячий шоколад с чили из «Затонувшего корабля». Надеюсь, подойдет.

Я стараюсь не улыбаться слишком широко.

— Идеально.

Нолан встряхивает баллончик со взбитыми сливками и наливает щедрую порцию белой пены на поверхность каждой кружки, потом протягивает одну мне. Я капаю пару капель клубничной крови на свои сливки, а затем, потянувшись, щедро поливаю его кружку вязкой красной жидкостью.

— Не очень люблю клубничный вкус, — говорю я с приторной улыбкой, продолжая выдавливать из бутылки, пока он наконец не отдергивает свою кружку. — Предпочитаю малиновый, но большинству людей клубника нравится больше.

— Спасибо, — произносит Нолан, глядя на красные полосы на своих сливках. Когда он переводит взгляд на меня, я делаю глоток напитка.

— Спасибо, — я поднимаю кружку, словно произнося тост. — Так заботливо с твоей стороны.

Нолан кивает. Когда он делает глоток своего напитка и проглатывает порцию сливок, я с трудом сдерживаю злорадную ухмылку.

— Дождь должен утихнуть примерно через полчаса, — говорит он, задумчиво глядя на пойму. — Может, стоит немного подождать. Нет смысла зря возиться.

— Конечно, — я подношу чашку к губам, незаметно макая палец в сливки с красными каплями. Когда Нолан не смотрит, я стряхиваю их за спину. Он, наверное, замечает движение периферийным зрением, потому что его подозрительный взгляд обращается ко мне.

— Комары Кейп Карнажа, — говорю я, помахивая рукой перед лицом, словно отгоняя комара. — Их не отпугивает небольшой дождик.

Он кивает, раскладывая для меня второй стульчик и подвигая свой, чтобы освободить место. Но под брезентом не так много пространства, когда я сажусь рядом. Я чувствую его тепло. Его присутствие проникает сквозь слои одежды в мою кожу.

Мы долго молчим. Это не должно быть комфортной тишиной, но она именно такая. Я привыкла к его спокойному присутствию. Не уверена, старается ли он намеренно не разговаривать со мной, как я стараюсь не говорить с ним. А может, это просто его характер. Стоический. Скуп на слова, когда у него нет желания или необходимости быть обаятельным. Но как бы мы ни старались вести простые разговоры, сосредоточенные только на работе, нам часто хочется сказать больше. По крайней мере, мне.

— Спорим, в детстве ты и представить не могла, что окажешься здесь, — говорит он, не отрывая взгляда от слоя ила. Я следую за его взглядом. Наши недавние раскопки трудно различить в темноте — следы на мягкой почве с редкой растительностью смыло сильным дождем.

Делаю глоток напитка.

— Не могу сказать, что это было на моей доске желаний.

— У тебя правда были такие? — говорит он. Я бросаю вопросительный взгляд на Нолана и замечаю, что он наблюдает за мной с большим интересом, чем я ожидала. — Доски желаний?

— Да, — отвечаю я, и мечтательно улыбаюсь. — На самом деле, долгое время.

— И что же на них было?

На этот раз я не отвожу взгляд от Нолана, сдвигая капюшон с влажных волос. Почему он спрашивает? Ему правда интересно? Сколько стоит рассказать? Сколько держать при себе, когда эта нить между нами так и тянет, словно умоляя дать хоть что-то, и увидеть, что я могу получить взамен?

— Сначала там были всякие штуки про диснеевских принцесс, — говорю я. — Я хотела работать в зоопарке или дрессировать животных. Поэтому там было много нарядов для моей собаки, когда родители наконец разрешили мне ее завести.

— Не думал, что ты из тех, кто наряжает собак.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

— Другая жизнь. Другое время.

— Твои родители потакали твоей страсти к нарядам для собак?

На моих губах появляется грустная улыбка.

— Пока могли.

Я не вдаюсь в подробности. Даже не смотрю в его сторону. Просто продолжаю разглядывать кладбище, раскинувшееся перед нами. Думая о прошлом, я чувствую, будто каждый раз, когда я умоляла смерть оставить меня в покое, она только глубже вонзала в меня свои когти. И когда я наконец решила принять ее, то обнаружила, что именно смерть стала ключом к жизни. Теперь я погружена в нее. Владею ею. Защищаю. Борюсь за нее. Но та первая боль от утраты? Тот первый поцелуй горя? Я бы все отдала, лишь бы не чувствовать этого.

— У тебя их больше нет, — говорит Нолан.

— Костюмов для собаки? Нет. Я избавилась от них, когда Пипс разодрал штанины мистера Тейлора, а потом нагадил на сцену во время моего выступления на шоу талантов в шестом классе. Мне пришлось столкнуться с горькой правдой: из меня вышел довольно паршивый дрессировщик.

Нолан усмехается. Смех тихий, но искренний, и я не слышала его с самого первого дня нашей встречи в кофейне. Этот звук поражает, словно дротик, путая все мои чувства.

— Я бы дорого заплатил, чтобы это увидеть.

— Да, — говорю я, закатывая глаза, — уверена, ты бы наслаждался моим унижением.

Делаю глоток горячего шоколада и чувствую, как взгляд Нолана упирается в повязку на тыльной стороне моей руки. Его присутствие ощущается на периферии моего зрения, и сначала я думаю, что он не станет давить на меня. Но затем он произносит:

— Я не про костюмы для собаки. Я про твоих родителей. Их у тебя больше нет?

Я сглатываю, качаю головой.

— Нет, — опускаю взгляд на свои руки, словно там может быть что-то, чего я раньше не замечала. — Автокатастрофа. Пьяный водитель. Меня не было дома, я осталась ночевать у подруги, чтобы родители могли пойти на ужин в честь годовщины. Мы ели блинчики, когда в дом Кэролайн приехала полиция.

Я просто смотрю в свою кружку, моргаю, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Уверена, Нолан думает обо мне тысячу ужасных вещей. Может быть, некоторые из них правда. Может, я и не сбивала Нолана, но я видела его на той дороге. Я оставила его там, на произвол судьбы. И мой моральный компас сбился задолго до нашей встречи. Потому что с того дня, как погибли мои родители, все, о чем я могла думать, все, чего я могла желать — это уничтожить тех, кто творил злодеяния. Даже если для этого мне пришлось стать такой же, как они.

— Поэтому ты уехала, когда сбила меня на Дивизион-роуд?

Я медленно поворачиваюсь к нему. Он смотрит прямо в мои глаза. Как и каждую ночь, свет слишком тусклый, чтобы разглядеть то самое коричневое пятнышко. Но сегодня я видела, как тьма в его взгляде сгустилась, когда он подумал, что попал в точку своим комментарием о «Ла Плюме». И я задаюсь вопросом, происходит ли то же самое сейчас.

Он никогда не изменит своего мнения обо мне. Так зачем же пытаться убедить его, что я лучше, чем он думает?