Этот покой был обманчив. Он был не сном, а заточением клинка в ножны для того, чтобы однажды извлечь его ещё более острым и смертоносным.

Я была учеником Храма Хаоса. Орудием. Но Верда показала мне, что орудие может быть не только молотом, сокрушающим всё на своём пути. Оно может быть иглой, которая незаметно ткёт судьбы, или скальпелем, который отсекает болезнь, не тронув здоровую плоть.

Я надела личину. Цифра погасла, скрытая магическим металлом. Я была готова. Готова к тому, что шторм придёт. И на этот раз я встречу его не только песком и сталью, но и тишиной, которая страшнее любого крика.

Идиллия длилась ровно до кануна наступления холодов. Когда местные жители основательно подготовили запасы на короткий период отсутствия урожая. Воздух был тёплым, напоённым ароматом цветущего горького корня, который они с Вердой собирали весь день. Я сидела на завалинке, оттачивая лезвие «Тихого Шёпота» о специальный камень. Моргус, развалившись у моих ног, лениво пощёлкивал клювом, в его сознании плескалось довольное, сонное тепло. Верда внутри хижины перебирала травы, её тихое напевание сливалось с вечерним стрекотанием цикад.

Это был миг совершенного, хрупкого покоя. Последний.

Первым тревогу почуял Моргус. Он вздрогнул, как от удара, и вскочил на лапы. Его телепатический крик был острым, как игла: «Чужие! Много! Воздух пахнет железом и пеплом!»

Я мгновенно была на ногах, клинки в руках. Я ещё ничего не видела и не слышала, но доверяла зверю безоговорочно.

— Верда! — крикнула она.

Ведьма уже стояла в дверях, её лицо было серьёзным, а в руках она сжимала не пучок трав, а небольшой, тёмный деревянный свиток.

И тогда мир взорвался. Послышался грохот, крики людей и странный бюлькающий звук. Мы в мгновение оказались на улице, чтобы увидеть страшную картину.

С неба, прямо над центром посёлка, с оглушительным грохотом, разорвавшим саму ткань тишины, обрушился луч ослепительно-белого света. Он был не слепящим, а каким-то… вымывающим. Он не горел, а растворял. Крыша дома старосты испарилась, а затем и стены, обнажив на мгновение интерьер, где застыли в ужасе люди, прежде чем их тела начали рассыпаться на мельчайшие частицы, не оставляя ни крови, ни пепла — лишь пустоту.

И из этого луча, как пепел из жерла вулкана, посыпались они.

Фигуры в облегающих серых одеждах, без единого намёка на доспехи. Их лица скрывали гладкие, безликие маски из полированного металла, отражавшие искажённый ужас вокруг. Они не издавали ни звука — ни криков, ни команд, ни даже звуков шагов. Только тихий, шипящий гул их оружия.

Они держали в руках устройства, похожие на приклады арбалетов, но из них били не болты, а тонкие, точные лучи того же мертвенно-белого света. Лучи разрезали всё на своём пути — дерево, камень, плоть — с ужасающей, хирургической точностью. Мужик, схвативший топор, был рассечён пополам по диагонали. Кричащая женщина… её крик оборвался, когда луч прошёл через её горло, и голова беззвучно упала на землю.

Это был не бой. Это был убой. Хладнокровный, методичный и абсолютно беззвучный.

— Иномирцы, — прошептала Верда, и в её голосе был не страх, а леденящая душу ярость. — Белая чума. Беги, дитя!

Но бежать было некуда. Тени в масках уже окружали хижину, двигаясь с нечеловеческой синхронностью.

Моргус с рёвом бросился вперёд, его крылья взметнули клубы пыли. Он сбил с ног одну из фигур, когти с визгом скользнули по странному материалу костюма, не оставляя и царапины. В ответ два луча ударили в него. Он взвыл от боли — не физической, а ментальной агонии, словно его связь со мной рвали на части. Перья на боку обуглились, и он откатился в сторону, с трудом поднимаясь.

Я пришла в ярость. Весь песок, что был в составе почвы под моими ногами взметнулся, образуя вихревой барьер между ними и нападающими. Белые лучи врезались в него, и песок не растворялся, а спекался в стеклянные капли, с шипением падая на землю. Моя сила сопротивлялась, но это была тяжёлая, изматывающая борьба.

Я ринулась в бой, клинки пели в воздухе. «Тихий Шёпот» парировал луч, направленный в Верду, и сталь зазвенела, выдерживая неведомую энергию. «Отзвук» описал дугу, целясь в шею ближайшего нападающего. Но лезвие, способное разрезать сталь, лишь высекло сноп искр о маску, оставив лишь тонкую царапину.

Они были неуязвимы. Один из них жестом показал на Моргуса, в него направили иные лучи, которые не растворяли, а причиняли невыносимую боль. Двое других двинулись на меня.

Я дралась как демон, используя всё: мимикрию — но маски, казалось, видели сквозь неё; песок — но его барьеры рушились под направленный огонь, да и недостаточно много его было в местной почве; клинки — которые едва могли их задеть.

Вдруг один из лучей прошел по моей руке. Не рассек, а лишь коснулся. Но этого хватило. Волна леденящего онемения пронзила тело. Ноги подкосились. Клинки выпали из ослабевших пальцев. Я рухнула на колени, пытаясь заставить песок подняться, но связь с ним была словно перерезана.

Последнее, что я увидела, прежде чем тёмная пелена накрыла сознание, была Верда. Ведьма стояла, высоко подняв свой деревянный свиток. Из него изошёл тёмно-зелёный свет, и призрачные щупальца из корней и шипов взметнулись из-под земли, опутав одного из нападавших. Маска на его лице треснула, и он впервые издал звук — беззвучный, отчаянный хрип. Но другой иномирец поднял своё оружие. Белый луч ударил Верду в грудь.

Не в сердце. Чётко, расчётливо — в плечо.

Ведьма ахнула, её свиток потух, и она безжизненно рухнула на порог своей хижины.

Надо мной склонилась безликая маска. Холодная рука в перчатке грубо схватила за подбородок, заставив поднять голову. Другая рука сорвала с лица амулет-личину. Иномирец склонил голову набок, изучая меня, словно редкий экспонат. Затем он нажал что-то на своем запястье.

Я почувствовала укол в шею. Мир заплясал, расплылся и провалился в абсолютную, беззвучную тьму.

Моей последней мыслью, отчаянной и горькой, было осознание того, что я, ученик храма Бога Хаоса, ученица могущественной ведьмы, владелица магических клинков и повелительница песка, не была готова. Совсем.

Меня поглотила белая тишина.

Сознание вернулось ко мне волной тошнотворной, свинцовой боли. Голова раскалывалась, будто песок внутри неё превратился в раскалённое стекло и впивался в свод черепа. Я лежала на холодном, гладком полу, и первое, что почувствовала, — это гул. Низкий, вибрационный, едва уловимый гул, который проникал в кости и заставлял зубы ныть.

Я открыла глаза, и мир плыл. Мы были в большом, лишённом окон помещении со стенами, потолком и полом из тусклого серого металла. Воздух был спёртым, пахшим страхом, потом и сладковатым, лекарственным душком незнакомых антисептиков.

Вокруг лежали, сидели, стонали люди. Десятки людей. Я узнавала умбарские шёлковые одежды, нордхеймские татуированные лица, хазарийские кожаные доспехи. Здесь были торговцы, воины, простые селяне. Все — раненые. У кого-то были ожоги от белых лучей, у других — рваные раны, у иных — пустые, шоковые взгляды.

Я попыталась приподняться на локте, и волна головокружения снова накатила. Инстинктивно потянулась к своей силе, к песку, к мимикрии — к чему угодно, что сделало бы меня невидимой, защищённой.

И ничего не произошло.

Я замерла. Это было не похоже на истощение или блокировку после ранения. Это было… пустота. Абсолютная. Как если бы у меня ампутировали руку, а мозг всё ещё посылал команды несуществующим пальцам. Я чувствовала связь с Моргусом — тонкую, как паутинка, но она была натянута до предела и молчала. Полная, оглушительная тишина в том месте разума, где всегда присутствовало его бдительное, дикое сознание.

Моргус…

Паника, острая и животная, подкатила к горлу. Я заставила себя дышать, как учила Верда в моменты кризиса. Вдох. Выдох. Проанализировать обстановку. Шутки потом, если выживешь.