В этот момент с криком с неба спикировал Моргус. Он не мог поднять нас обоих, но его мощные крылья создали мощный нисходящий поток воздуха, который прижал нас к скале, дав дополнительную секунду на то, чтобы найти новую опору.

— Держись за меня! — крикнула я мальчишке.

Он обвил мою шею руками, дрожа от страха. Снизу раздались облегчённые возгласы. Теперь, с грузом на спине, спуск был ещё опаснее.

— Моргус, вниз! — мысленно скомандовала я.

Грифон понял. Он спикировал к подножию скалы, расчищая пространство. Я же начала спускаться, двигаясь ещё медленнее и осторожнее, чувствуя каждую мышцу, каждый камень под пальцами.

Когда мои ноги наконец коснулись твердой земли, меня окружила толпа. Женщина, мать мальчика, рыдая, прижала к себе перепуганного Томми. Мужики смотрели на меня с открытым ртом и суеверным страхом. Моя скорость и ловкость были явно нечеловеческими.

Я отступила в тень, стараясь отдышаться. Мои руки дрожали от напряжения.

Ко мне подошла Верда. Она молча смотрела на меня, и в её зелёных глазах не было ни удивления, ни страха. Было лишь глубокое, бездонное понимание.

— Спасибо, — тихо сказала она. Не за спасение мальчика. А за то, что я сделала это. За подтверждение её догадок.

Потом она обернулась к толпе, и её голос снова стал голосом деревенской знахарки:

— Ну чего уставились? Разошлись! Делайте ей дорогу, пусть отдохнёт. И тебе, Томми, отвар успокоительный приготовлю, а то всю ночь кричать во сне будешь.

Люди нехотя стали расходиться, бросая на меня последние, полные благоговейного ужаса взгляды. Вечером того дня Верда поставила передо мной кружку крепкого, горького чая.

— Ловко ты это сделала, — сказала она без предисловий. — Очень ловко. Слишком для… травницы.

Я не стала отрицать. Я просто смотрела на неё поверх кружки.

— Завтра, — сказала она, — покажу тебе кое-что особенное. Растение, которое не найти в лесу. Оно растёт только в одном месте. И цветёт раз в десять лет. Его сила… не для лечения ран.

Она встала и ушла, оставив меня с чаем и с тяжёлым предчувствием. Игра в молчаливое неведение заканчивалась. Она вела меня к чему-то. К разговору. К правде. Или к очередной, ещё более опасной части испытания.

На следующее утро у калитки сада Верды стало непривычно людно. Не толпа, но несколько человек — мать спасенного Томми, державшая за руку уже гораздо более бодрого мальчишку, старейшина Элрик, опирающийся на палку, и еще пара сельчан.

Когда я вышла, чтобы набрать воды, они замерли, словно дикие олени, застигнутые врасплох. Мать Томми, рыжеволосая женщина по имени Марта, сделала неуверенный шаг вперед. В её руках была плетеная корзина, накрытая льняной салфеткой.

— Мы… мы принесли, — она протянула корзину мне, опустив глаза. — Спасибо. За мальца моего. Это… сыр, от нашей коровы, хлеб, яблочный сироп…

Её голос дрожал. Это была не просто благодарность. Это было подношение. Взгляд, который она на меня бросила, был полон не только признательности, но и животного, суеверного страха. Она видела, как я двигалась по скале. Это было не по-человечески.

Старейшина Элрик кивнул, его старые, мутные глаза изучали меня с немым вопросом.

— Да, спасибо, дитятко. Ловкость у тебя… удивительная.

Я взяла корзину, чувствуя неловкость.

— Не стоит благодарности. Всякий бы на моем месте помог.

Они переглянулись. Нет, не всякий. Именно что нет. Они боялись меня, но уважали риск, который я на себя взяла. И дар был не только знаком благодарности, но и попыткой задобрить непонятное, потенциально опасное существо, появившееся на их пороге.

— Тетка Верда у себя? — спросила Марта, явно желая перевести разговор на более безопасную, понятную ей фигуру.

— В саду, — кивнула я.

Они с облегчением прошли мимо меня к дому, к своей знакомой, пусть и странной, но земной знахарке. Я осталась стоять с корзиной, пахнущей теплым хлебом и свежим сыром, и чувствовала стену, которая всегда будет между мной и ними. Я была чужой. Из другой реальности, с другой силой в крови.

Вечером, когда последний посетитель ушел, Верда вышла ко мне. Она выглядела уставшей, но собранной.

— Ну что, стала местной героиней, — в её голосе прозвучала легкая, сухая усмешка.

— Они боятся меня, — констатировала я.

— А должны были бы? — она посмотрела на меня прямо.

— Нет.

— Ну, вот и хорошо. Страх — плохой советчик. Но уважение… уважение полезно. Идём. Покажу тебе то, что обещала.

Она не пошла в лес или в сад. Она повела меня вглубь дома, в маленькую, запертую до этого кладовку. Воздух там был спёртым и пах пылью. Она отодвинула несколько старых мешков и отёрла рукой пыль с каменной плиты пола. Под ней оказался люк с железным кольцом.

Спустившись по узкой лестнице, мы оказались в крошечном подвале. И здесь воздух был другим — холодным, влажным и с металлическим, озонным привкусом. В центре комнаты стоял один-единственный глиняный горшок.

В нём росло растение, не похожее ни на одно виденное мной ранее. Его стебель был тёмно-фиолетовым, почти чёрным, и отливал металлом. Листья — узкими, серебристыми иглами. А на верхушке цвёл единственный бутон. Он был похож на сомкнутый глаз из чистого, матового обсидиана. От него исходил слабый, едва уловимый гул, который отзывался в костях.

— Это Безмолвный Взгляд, — тихо произнесла Верда. Её голос в маленьком подвале звучал громко, несмотря на шёпот. — Он не растёт в лесу. Он растёт только в местах разлома реальности, где миры истончаются и соприкасаются. Его сила… не для лечения ран.

Она сделала паузу, глядя на цветок с толикой страха и благоговения.

— Его сок, одна капля, не убивает. Он… стирает. Стирает память о событии, о человеке, о чувстве. Навсегда. Без возможности вернуть. Легенды гласят, что им пользовались ассасины императорского двора, чтобы убирать неудобных свидетелей, не оставляя трупов. Или… чтобы заставить кого-то забыть самого себя.

Я смотрела на тёмный бутон, и по спине бежали мурашки. Это была страшная, абсолютная сила. Не грубое уничтожение, а тихое, идеальное исчезновение из чужих воспоминаний.

— Почему вы показываете это мне? — спросила я, не отрывая взгляда от Цветка.

— Потому что ты не просто заблудившаяся девочка, — сказала Верда. Её голос потерял всякие притворные нотки. Он стал чистым, твёрдым и бесконечно усталым. — Ты пришла сюда не случайно. И я… я ждала. Не тебя конкретно. Но кого-то. Кто сможет это увидеть и понять. Кто поймёт, какая сила может скрываться в тишине и знании. Ты спасла мальчика, показав свою природу. Теперь я показываю тебе свою. Или её часть.

Она повернулась и поднялась по лестнице, оставив меня одну в подвале перед цветком, который мог украсть у человека его прошлое.

Я стояла там, чувствуя, как холодная тяжесть нового знания просачивается в меня. Верда не была простой знахаркой. Она была хранительницей опаснейших тайн. И её связь с разломами реальности… она знала. Знала, откуда я. И, возможно, знала, зачем я здесь.

Моё испытание перестало быть просто уроком травничества. Оно превратилось в тихую, опасную игру с женщиной, чьи истинные мотивы были скрыты глубже, чем корни Безмолвного Взгляда. И цветок в подвале был не просто растением. Он был ключом. К чему — мне ещё только предстояло узнать.

Вихрь изумрудного портала остался в прошлом, словно сон. Реальность жизни у Верды обрела плотность, распорядок и… подобие дома. Я не ушла. После демонстрации Безмолвного Взгляда между нами установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Она знала, что я некто иная, я знала, что она — не просто знахарка. Мы стали соседями по тайне.

Испытание «вернись с меткой Мастера» висело над душой дамокловым мечом, но с каждым днём его острота притуплялась. Я понимала — меня отправили сюда не на день и не на неделю. Путь назад был скрыт, и ключ к нему лежал не в силе, а в терпении и знаниях.