Верда не проронила больше ни слова о моих «способностях» и не спросила, надолго ли я задержусь. Она приняла моё присутствие как данность. Я, в свою очередь, перестала напрямую врать, отвечая уклончиво: «где-то на севере», «учили много чему». Она кивала, не настаивая, но в её взгляде читалось полное понимание, что я скрываю больше, чем рассказываю.

Моё обучение перешло на новый уровень. Из дровоноски и водоноски я превратилась в подмастерье.

«Это — слезовик», — говорила Верда, указывая на невзрачное растение с мелкими, будто стеклянными каплями на листьях. «Сок его стебля вызывает жгучую боль и временную слепоту. Но если высушить листья и растереть в пыль, одна щепотка снимет самую сильную мигрень. Сила зависит от дозы и приготовления. Всегда помни об этом».

Мы ходили на болотистые окраины леса, где воздух дрожал от мошкары и парил зноем. Там она показала мне багряный мох, растущий на гниющих корягах. «Яд. Медленный, коварный. Попадая в кровь через рану, вызывает лихорадку и гниение плоти изнутри. Но если настоять его на спирту из определённых ягод, полученная настойка в малых дозах… останавливает гниение. Им лечат гангрену те, кто не боится балансировать на краю ножа».

Я узнала звёздчатый папоротник, чьи споры, если их поджечь, создавали густой, одурманивающий дым, вызывающий яркие галлюцинации. И молчальник — цветок с тёмным, почти чёрным бутоном, отвар из которого не убивал, а наглухо блокировал голосовые связки на сутки.

Верда не просто показывала растения. Она учила принципам.

— Сила не в том, чтобы быть сильнее, — говорила она, выжимая густой сок из стебля ядовитой вьющейся слюны. — Сила в том, чтобы знать точку приложения. Можно быть могущественным легионером, но упасть замертво от капли в вине. Можно быть хрупкой девушкой и спасти целое поселение от чумы, зная, какой корень сварить в кипятке. Настоящая сила — это знание. И умение его скрывать.

По вечерам мы варили зелья в её задней пристройке, заставленной медными котлами, глиняными ретортами и сотнями склянок. Воздух там был густым и сладковато-горьким, от него кружилась голова.

— Варить — это не просто смешать ингредиенты, — наставляла она, капая мутную жидкость в кипящий отвар. — Это искусство. Нужно чувствовать момент, когда трава отдаёт всю свою силу воде. Слишком рано — бесполезно. Слишком поздно — яд. Нужно слышать тихий голос каждого корня, каждой капли.

Я училась. Впитывала всё, как сухая земля воду. Эти знания были иными, чем грубая мощь Хаоса. Они были тоньше, сложнее, смертоноснее. Я начала понимать, что один хорошо приготовленный яд может быть страшнее заклятия, сдирающего кожу.

Однажды, когда мы сушили собранные травы, разложив их на грубых холстах, я осторожно спросила:

— Верда, а эта земля… у неё есть название?

Она не подняла глаз от пучка зверобоя.

— Арона. Земля Азалии. Разве не знала?

У меня похолодело внутри, Азалии. Та самая империя, откуда родом легаты. Но та ли это Азалия? Моя реальность? Или какая-то иная ветвь?

— А… кто правит здесь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Верда на мгновение замерла, её пальцы сжали стебли чуть крепче.

— Далеко мы от столичных дел, дитятко. Здесь правит урожай и зима. А в столице… — она махнула рукой, — … сидят свои короли. Мне до них дела нет.

Она солгала. Или утаила правду. Я почувствовала это по лёгкому напряжению в её спине, по тому, как она избежала моего взгляда. Она знала. Знала о легатах, об Империи. Но не хотела говорить.

Это открытие стало и облегчением, и новой загадкой. Я была на Аороне. Но в какой её версии? Та ли здесь история? Те же ли правители? И самое главное — почему меня отправили именно сюда, к этой конкретной женщине, которая явно была не простой знахаркой?

Я стала наблюдать за ней пристальнее. И заметила странности. Иногда по ночам из её комнаты доносился приглушённый гул — не голос, а скорее вибрация, похожая на заклинание, но непохожее на всё, что я знала. Иногда утром я находила в саду следы — не животного, а странные, будто опалённые огнём круги на траве.

Она что-то скрывала. Что-то практиковала. И её знания в травах были не просто народной мудростью. Это была сложная, систематизированная наука. Наука, которой могли бы позавидовать алхимики императорского двора.

Я решила не торопить события. Я была ученицей. Губкой. Я впитывала её знания, понимая, что они — и есть моё испытание. Ключ к тому, чтобы стать Мастером, лежал не в силе, а в мудрости. В понимании, что настоящая мощь часто скрывается в тишине, в капле, в шепоте яда и целебного отвара. И моя учительница была живым воплощением этой истины. Под маской простой женщины скрывалась бездна знаний. И мне нужно было заглянуть в неё, чтобы найти путь домой.

Дни текли размеренно, наполненные запахом трав и тишиной леса. Я привыкла к ритму жизни у Верды, к её немногословным урокам, к пронзительным взглядам, которые, казалось, видели больше, чем следовало. Моё тело, привыкшее к суровым тренировкам, находило отдохновение в физическом труде, а разум жадно впитывал новые, изощрённые знания.

Однажды днём, когда мы с Вердой развешивали на просушку новые пучки мяты и чабреца, в сад, спотыкаясь и задыхаясь, ворвалась заплаканная женщина из деревни.

— Верда! Тетка Верда! Беда! — она едва могла говорить, ловя ртом воздух. — Мой Томми… он на Утёс Орла забрался, хвастался перед мальчишками! А теперь кричит, что не может слезть! Боимся, сорвётся!

Утёс Орла. Я видела его — высокую, почти отвесную скалу на окраине леса, поросшую колючим кустарником. Место опасное даже для взрослого охотника.

Верда отложила травы, её лицо стало суровым.

— Беги, зови мужчин, лестницы и верёвки! — приказала она женщине, но в её глазах читалась безнадёжность. Пока соберутся, пока доберутся…

Женщина кивнула и бросилась обратно к деревне.

Верда обернулась ко мне, и её взгляд был тяжёлым и вопрошающим. Она смотрела на мои руки, на мою позу, на то, как я мгновенно оценила обстановку, а не впала в панику.

Я уже сбрасыла рабочий фартук.

— Я попробую, — сказала я коротко, не ожидая её разрешения. — Моргус!

Грифон, дремавший на солнышке, встряхнулся и был уже рядом, скинув с себя плащ-накидку. Его крылья были готовы к действию.

Мы не побежали по дороге. Я рванула напрямик, через лес, двигаясь с той неестественной, стремительной лёгкостью, которую не могла скрыть полностью. Моргус бежал рядом, его мощное тело легко перескакивало через буреломы, активно помогая крыльями.

Мы выскочили на луг у подножия утёса. Наверху, на самом краю, прижавшись к камню, сидел мальчишка лет восьми. Его испуганные всхлипы доносились сверху.

— Эй! Томми! — крикнула я, чтобы он знал, что помощь близко.

Он выглянул, его лицо было бледным от ужаса.

— Я не могу! Я зацепился штаниной за корень! Не могу пошевелиться!

Осматривать скалу с верёвками времени не было. Камень мог быть хрупким, а его штанина — порваться в любой момент.

— Жди здесь, — мысленно приказала я Моргусу. «Если упадёт — лови».

Я подбежала к скале и, не раздумывая, начала подъём. Это не был скалолазание в обычном понимании. Это было использование малейших выступов, трещин, цепких корней кустарника. Моё тело, тренированное на самых сложных препятствиях Храма, двигалось автоматически. Я не лезла — я текла вверх по камню, находя опору там, где её, казалось, не могло быть. Песок и камень всегда были моими союзниками, и даже здесь, на этой чужой скале, я чувствовала их тихий отклик.

Снизу донёсся шум голосов — это подоспели первые сельчане с Вердой. Они смотрели снизу, затаив дыхание.

Я была почти наверху, когда услышала треск. Мальчик вскрикнул. Камень, за который он цеплялся, начал осыпаться. Его тело дёрнулось, и он начал падение.

Я оттолкнулась от скалы в прыжке, рискуя сорваться сама, и метнулась вперёд, хватая его за куртку. Его вес больно дёрнул мою руку, но я удержалась, вцепившись другой рукой в прочный корень.