Его лицо вспыхивает знакомой тенью воспоминания.

Кровь, вой, запах обгоревшей плоти, и мои ладони, исцеляющие рану на его боку.

- Мы встречались, - выдыхаю, почти не веря.

Я тоже его помню, - возникает голос Ашкая.

Мужчина склоняет голову.

- Ты спасла мне жизнь год назад. У меня не было монет, чтобы отплатить, но я всегда помнил тебя добром.

Ссыльный, проходивший вместе с конвоем в Северные земли. Во время стоянки случился пожар, и меня забрали, чтобы помочь людям. Выходит, я теперь тоже здесь? Но это же в сотни лигов от нашего замка.

Девочка возвращается с дымящейся чашкой, протягивая её мне. Чувствую озноб. Лихорадка не прошла бесследно, и неудивительно, многие вообще бы не выжили.

Она подаёт мне чашку, но мои пальцы сильно дрожат, и тогда она садится рядом, протягивая мне ложку с похлёбкой.

- Это Винола, дочь кузнеца, - представляет её мужчина. – Что ты делала ночью в лесу? – теперь уже вопрос ко мне.

- Погоди, - останавливает его другой, - дай прийти в себя, три дня спала, надо силы восстановить.

Три дня лежала здесь, а мой организм лечил сам себя. Три дня!

Конечно, повлиял и Ашкай, и пока ещё я слаба, но главное – я жива.

Горячая жидкость обжигает губы, но приятное тепло расползается по телу, возвращая мне ощущение реальности. С трудом глотаю, чувствуя, как с каждым глотком дрожь унимается.

- Мы нашли тебя под каменной аркой, почти занесённую снегом, - снова говорит один из мужчин. – Только Праматери известно, сколько ты там лежала.

Я могла умереть десятки раз. И никто бы даже не узнал. От этой мысли бросает сперва в холод, а потом в жар.

- Вы видели поблизости леопардов? – интересуюсь, и мужчины подкидывают брови.

- Волки бродят по округе, медведь один, но следов кошек нет.

Это радует, надеюсь, меня не ищут. Вспоминаю о Кирене. Что сделал с братом Лаэрд? Теперь, когда нет отца, а он – Верховный Судья, страшно представить, насколько велика его власть.

- Как твоё имя? – спрашиваю у мужчины.

- Валар. Когда-то у меня был титул, дом, семья. Но всё это осталось на юге. Моя семья теперь - эти люди, - кивает он на мужчин. – И дочка, - треплет по голове девочку. – Пусть не родная, но каждому из нас она дорога. Это Рох, - указывает на рыжебородого мужчину, - а это Ирвик, - ему, наверное, уже за пятьдесят. Крепко сложен, но выдают седые волосы. - Здесь, на Севере, живут те, кому некуда больше идти. Те, кто потерял всё, даже себя самого. Но мы держимся вместе. И если захочешь остаться - место найдётся.

Остаться? В землях, куда высылают преступников? В краю снега, ветра и холода?

Только есть ли у меня выбор?

За окном лютует непогода, в очаге уютно потрескивают дрова. Мой живот успокоился от вкусной похлёбки, а впереди разговоры, потому что и у меня, и у мужчин много вопросов.

Рассказываю, как оказалась в лесу одна ночью, снова благодарю, что не оставили замерзать в сугробе, а на вопрос, «что буду делать дальше», лишь пожимаю плечами.

- Назад нельзя. Теперь, когда муж открыто пожелал моей смерти, лучше где-нибудь, но не в Морнхольде, хоть я там и прожила последние два года.

Я могла быть счастлива в своей империи, но судьба распорядилась иначе. Мать и отец любили друг друга и растили нас сестрой в этой любви. Жили мы на окраине столицы. Отец – шил одежду, мать врачевала. Когда мне было пятнадцать – погиб брат. Мы все горько переживали эти утрату. А в мои семнадцать мама снова забеременела, и это было счастьем. Только во время родов, где присутствовала я и две повитухи, было много крови. Я пыталась спасти мать, но время нещадно уходило. Она молила меня дать больше сил младенцу, что сам еле дышал, а я разрывалась между ними. И тогда мать отдала своё последнее дыхание ребёнку.

Повитуха утаскивала меня, говорила, что так бывает, а я кричала и стремилась к матери. Потом, когда время было упущено, меня всё же пустили. Но что бы я не делала, ничего было уже не изменить.

А потом стало ещё хуже.

Кто-то разнёс новость, что я воскресила мать. Якобы видели, как я занималась тёмной магией на кладбище, и она выбралась из могилы. Прибыли солдаты, раскопали место. Тела не было. Но я точно знала, что причина не в моей семье, и ей не просто захотелось выбраться и уйти. Она бы никогда не оставила нас. Кто-то нарочно потревожил её покой.

Сердце отца не вынесло этого, и её могила стала его последним пристанищем. Меня схватили и увезли к императору. Вернее, к послу по международным отношениям, у которого на меня были особые виды. Именно там и была заключена сделка с Юмасом Торвеллом, который забрал меня на чужбину, чтобы попытаться излечить старшего никчёмного сына.

Я не знаю, что делала моя пятнадцатилетняя сестра, оставшись с младенцем на руках. Надеюсь, соседи позаботились о ней, потому что наша семья всегда была добра к ним.

Я никогда не забывала Омалию, но помочь ей была не в силах. Мне приходилось чуть ли не каждый день бороться за свою жизнь. И когда я думала, что всё успокоилось, что муж и его любовница, наконец, оставят меня в покое, явив миру наследника, всё стало ещё хуже.

Мальчик родился с аномалией на лице. В месте, где должен был быть носик – зияла дыра. Фриэлла обвинила во всём меня, ссылаясь на то, что я ненавидела её и младенца, что именно я наслала чары во время беременности, желая им обоим смерти, хотя у меня даже в мыслях не было подобного. В моём мире дети не несут ответственности за родителей, они – невинные души, способные вырасти или на добре, или на зле, смотря в какую почву их посадить.

В тот день меня притащили в покои Фриэллы за волосы. Лаэрд был зол и пьян, его глаза бешено вращались. Она умела убедить его в чём угодно, и теперь удалось.

Он требовал, чтобы я исправила всё, чтобы я излечила их мальчика. Но магия не всесильна. Она может заживлять раны, облегчать боль, сращивать кости и делать ожоги более гладкими. Она может помочь тяжелобольному, уменьшить душевную муку, но не вырастить конечность или часть тела. Я смотрела на ребёнка, моё сердце сжималось от жалости, и я призывала Ашкая придумать хоть что-то для малыша. Не потому, что от меня этого требовали, а потому что было его невыносимо жаль.

Только не всегда есть выход.

После этого я оказалась на морозе, а мой муж пытался выместить на мне всю злобу, что накопилась в его душе. Фриэлла придумала мне казнь, а он был не Судьей, а исполнителем. А потом я оказалась здесь.

Огонь в очаге потрескивал, слабо освещая помещение. Снаружи завывал ветер, бросая в ставни пригоршни снега. Север дышал тяжело, как зверь после погони, что не решил ещё, стоит ли нас отпустить.

Только сейчас осознаю, что на мне нет платья, а я в мужской рубахе чуть выше колена. Тут же румянец заливает щёки. Кто меня раздевал?

Да чего они там не видели, Мейя? – подбадривает Ашкай. – Главное – живая.

У меня есть два варианта: страдать или забыть, что такое вообще случилось. В любом случае, смотрят они на меня по-доброму.

Заворачиваюсь в грубое шерстяное одеяло. Лихорадка почти ушла, но слабость ещё цепляется за каждую кость.

- Это промежуточный пост, - объясняет Ирвик, подбрасывая полено в огонь. - Здесь мы ночуем, когда возвращаемся с промыслов. Бьём пушного зверя и добываем мясо, а потом отвозим на санях в основной лагерь, что в трёхстах лигах отсюда, за Ледяными Гарями. Там и бараки, и новый замок.

- Замок? - переспрашиваю. Слово отзывается внутри странным эхом. Замок, как напоминание о том, что я потеряла и от чего бежала.

- Да, - кивает Рох. - Ледяной Креп построили около двадцати лет назад, когда старый замок начал разрушаться. Раньше все жили в Серебряном Утёсе - сердце Севера, родовом гнезде Хейваров. Но когда умер последний из рода, защитные печати замка ослабли. Люди тогда думали, что это просто время. На Севере всё трескается, рассыпается, ломается.