— Слышал про Тимура, — мрачно произносит сэмпай, а потом, не выдержав, спрашивает: — Неужели всё и правда так серьёзно?

Он стольких учеников выпустил. Пропустил через себя, отдал частичку души. И теперь переживает за каждого, хоть и старается не показывать. Не представляю, каково это. С одним-то ребенком справиться — та ещё задача, а Андрей Викторович вырастил больше сотни. По-настоящему воспитал, оставив в судьбе каждого отчётливый след.

— Это же Тим.Несерьёзность — его второе имя. — Я пожимаю плечами. Слухов вокруг этого дела сейчас много, не знаю какие именно дошли до сэмпая и не уверена, что хочу знать. А успокоить хочу. — Он справится. И я тоже справлюсь. Остальное — адвокатская тайна.

Дождь снова припустил. Тяжелые капли стучат по козырьку и гремят в водостоках. Но на крыльце сухо и спокойно. Я ведь всё это время была как натянутая струна, а сейчас позволяю себе расслабленно прислониться к побеленной колонне, ничуть не заботясь о том, что на влажной ткани костюма наверняка останется след. Андрей Владимирович не собирается ничего у меня выпытывать, просто тихо говорит:

— Будь осторожна.

— Буду, — так же тихо отвечаю я.

Скажи это кто другой, я стала бы агрессировать и злиться, но сэмпай относится к той категории людей, злиться на которых не получается. От него веет такой железобетонной уверенностью, что даже я проникаюсь. Последнего воспитанника секции забирает мама, уводя к машине под большим зонтом, а мы остаёмся на крыльце вдвоём. Смотрим на дождь.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы с Шестаковым сдружились когда-то, — произносит Андрей Владимирович, плотнее запахивая куртку доги.

— Мне всегда казалось, что мы одинаковые. Тим до сих пор так думает.

Он ведь сам мне об этом говорил. Мы с ним — те, в чьих стаканах вода полностью тёмная. Антагонисты.Чёрные фигуры шахмат. Но тренер, поджав губы, качает головой:

— Вы совершенно разные Ниса. В последний школьный год это стало особенно заметно. Столько лет ты подстраивалась под хулиганов и двоечников, а в одиннадцатом классе изменилась.

Изменилась, но он вряд ли понимает, чем были вызваны те перемены. Влюбленностью в рыжего веснушчатого ботаника, которому мне так отчаянно хотелось соответствовать. Стать лучше, чем есть.Сменить цвет. Но, наверное, люди не меняются. Отчего-то для меня важно, чтобы сэмпай не обманывался на мой счёт, и я честно признаюсь:

—Тогда, в одиннадцатом классе, я тоже подстроилась.

Небо над школой разрезает яркая молния. Она бросает на лицо Андрея Владимировича холодные голубоватые блики. Его мнение мне важно. Важно, чтобы после сказанного мной тренер не стал думать обо мне хуже. Он усмехается:

— Нет, Ниса. — Одновременно с этими словами по небу прокатывается грозовой раскат. Капли дождя такие огромные, что, падая в лужи, взрывают их и разлетаются в разные стороны: — То, как ты попросила позволить Тиму тренироваться. То, как убедила меня устроить между вами реванш. То, как в честном бою доказала, что сильнее его.Тогда ты была настоящей. Поверь, со стороны такие вещи заметнее.

Пусть так. Но всё это в прошлом. И сейчас я такая, как есть.

Асфальт блестит под желтым светом фонарей, словно покрыт лаком. Влажные волосы липнут ко лбу, а рубашка — к телу. Луж так много, что шагая к машине, я не пытаюсь их обходить — вода всё равно уже хлюпает в туфлях. Когда-то я доказала Шестакову, что я сильней, победила. Но он считает, что игра не закончена. Какой конец ему нужен?

Тим задумал реванш, только на этот раз мне не известны ни дата, ни время, ни место, ни правила. Вот только это нисколечко не мешает огоньку предвкушения разгореться в груди.

25 июня, среда

Cry Me A River—Tommee Profitt, Nicole Serrano

Она красива той мягкой, женственной красотой, которой я лишена и может кротко склонять голову, когда нужно. У неё добрый и мелодичный смех, а юмор не чёрный, как у меня, а вполне подходящий приличному обществу. Она одевается в нежные пастельные тона и не носит высоких каблуков. В ней есть хрупкое изящество. Вместо того, чтобы как я врезать обидчику по печени, она станет наивно хлопать ресницами так, что перед ней выстроится армия защитников.

И когда Лис целует её, я не вижу вокруг ничего — только их. Только её белое платье с открытыми плечами. То, как он смотрит на неё, как когда-то — на меня. То, как его ладони крепко сжимают её талию. Как он шепчет ей слова о любви и прикрывает веки от удовольствия. Как дрожат его ресницы, когда она запускает в медные волосы тонкие пальцы…

Я задыхаюсь и дышу ртом, как выброшенная на берег рыба. Вглядываюсь в темноту, широко раскрыв глаза, не моргая. Блин-малин. На часах четыре утра, а это всего лишь сон, хоть и настолько реалистичный, что мне требуется время на осознание того, что поцелуи Князева с превосходящей меня во всём незнакомкой мне только привиделись. Это кошмар.Но через два дня он станет явью.

Уснуть больше не получается. Вчера, после разговора с тренером, я вернулась домой в приподнятом расположении духа, а сейчас снова на грани того, чтобы в голос разреветься. Тим исчез. На работе бардак, а Князев так и не отменил свадьбу. Ведь он точно не сбежит из ЗАГСа, как я, а по-настоящему женится. Потратив полчаса на бесцельное рассматривание потолка в полумраке спальни, я в сопровождении Арта плетусь в ванную. Умываюсь, а картинки из сна до сих пор стоят перед глазами. Ненавижу Князева. Как заставить себя навсегда от него отказаться? Как забыть? Как жить дальше?

Не найдя ответов ни на один из этих вопросов, я готовлю завтрак. Сонно тру глаза. Сырники рассыпаются, подгорают и выглядят так, что есть их не хочется. А когда я в конце концов наливаю кофе и устраиваюсь за столом, понимаю что эстетика сырников была не единственной их проблемой, потому что вместо сахара я положила соль, кажется, даже дважды. Арт принюхивается, поднявшись на задние лапы, но тут же, фыркает, намекая на то, что есть такое не станет даже он.

— Какой ты стал разборчивый, — ворчу я, поняв, что мой завтрак ограничится только кофе.

Кот отворачивается и раздраженно подергивая хвостом уходит дежурить у кормушки, а я сижу, уставившись в одну точку.

Во рту привкус горечи и соли. Может из-за пересоленных сырников, а может из-за того, что я снова плачу. Ощущение, будто вся жизнь рушится, тонет, как лодка с огромной пробоиной. Не так давно, какой-то месяц назад, всё было пресно, но спокойно, а теперь… блин-малин пусть лучше всё станет как раньше.

На самом деле я дорого отдала бы за то, чтобы отмотать время не на месяц, а на десять лет. Тогда я рассказала бы Князеву про Арта, а он обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы помочь. Он всегда придумывал. Сейчас я отчётливо понимаю, что Лис не отказался бы ни от меня, ни от своей мечты. А жизнь сложилась бы совсем иначе. У нас обоих. Давать оценку собственным поступкам гораздо проще через время — тогда, когда исправить что-то уже невозможно.

В беспросветной и полной слёз меланхолии проходит несколько часов. Я барахтаюсь в ней, словно в болоте. Только-только получается уцепиться за какую-нибудь позитивную мысль, как воспоминания о сегодняшнем кошмаре или о скорой свадьбе Князева снова тянут в вязкую трясину на самое дно. Арт сидит рядом. Иногда трётся пушистым боком о мою ногу. Иногда мяучет, но это не помогает. Терпеть не могу плакать, потому что жалость к самой себе — это худший из вариантов жалости, но и остановиться никак не получается.

В полдевятого звонит Пашка. Рукавом пижамы вытерев слёзы, я отвечаю:

— Я передумала красить Харриер, Паш.

Решение пришло только что. К надписи я уже привыкла, и весь город её видел, а Савка успел нарисовать рядом жука пальчиковыми красками. Так зачем всё это закрашивать? Но автомаляр удивляется:

— Это ещё почему?

—Потому что там написана правда.

Нос заложен от слёз и согласные звуки получаются сдавленно-неразборчивыми, но Паша начисто лишен эмпатии и у него огромная очередь на покраску. Он уверенно отчеканивает: