— Не глупи, Романова. Твоя меланхолия завтра пройдёт, а откажешься сейчас — я обижусь и в следующий раз соглашусь красить твою машину не раньше, чем через полгода. Так что если ты жива, то в девять Харриер должен занять своё место в боксе.

— Ты совершенно не клиентоориентирован, — ворчу я, но плакать перестаю.

Кажется, это именно то чудодейственное средство, которое требовалось мне, чтобы перестать себя жалеть и продолжить жить. Тот самый волшебный пинок, который всегда срабатывает лучше любого слезливого сочувствия. Я умываю лицо и одеваюсь. Засыпаю корм в кошачью кормушку и чищу лоток. И через полчаса моя машина уже стоит в Пашкином боксе, а я — стою у забора и дожидаюсь, пока за мной приедет Ксенька, обещавшая подвезти на работу.

— У тебя глаза красные, — без труда подмечает подруга, когда я оказываюсь у неё на пассажирском.

Порыв поведать Полуяновой правду о своих переживаниях быстро проходит — я ведь тогда снова разревусь, а из моих глаз за сегодняшнее утро и так выплакалась годовая норма осадков. Чувствую себя немного предательницей, в который раз умалчивая о личном, но не могу по-другому. Отворачиваюсь к окну и хмуро бормочу:

— Ты долго ехала, а у меня на автомобильную краску аллергия.

Небо сегодня ясное, а листва — свежая и вымытая. На дорогах дождь оставил глубокие лужи, некоторым из них можно давать названия и заносить на карту города в качестве озёр. В отличие от меня, Полуянова ведет машину аккуратно и притормаживает у каждого из них, поэтому в офис мы добираемся лишь в начале одиннадцатого. Ксенька сразу уезжает в суд, а я отправляюсь работать с бумагами.

Это хорошо отвлекает. Удаётся сосредоточиться на текстах и увлечься просмотром судебной практики. Я люблю документы. В них можно нырнуть с головой, как в ванну в теплой водой и розовой пеной. Заявления, жалобы, ходатайства спасают от мыслей о неудовлетворенности собственной жизнью. И вместо того, чтобы раздумывать о Елисее и его невесте я подбираю правильные юридические термины и тружусь над витиеватыми формулировками. Поднимаю голову от бумаг лишь услышав любопытное:

— Ты не обедала без меня?

Ксенькино присутствие в кабинете становится заметным лишь после этого вопроса. В такие моменты она напоминает Арта — если бы мой кот мог говорить, этот вопрос был бы самым распространённым в его лексиконе.

— Нет, Ксюш.

Честно говоря, то, что обед прошел пару часов назад я тоже заметила только что. Обрадованная Ксенька уже расставляет на столе пару пластиковых контейнеров с салатами и неизменные чизкейки. Кажется, эти действия абсолютно не зависели от моего ответа. И пока я, на ходу разминая затёкшие мышцы, отправляюсь к кофемашине наливать кофе, подруга щебечет:

— Ой, ты даже не представляешь, что мне сейчас помощница судьи Саблина рассказала!

Полуянова прямо сияет вся — настолько её распирает от новостей. Или это из-за Крапивина? Влюблённые часто светятся так, словно внутри мигает огнями новогодняя гирлянда. Мне знакомо это ощущение, я тоже так светилась когда-то. Правда, совсем недолго. Вспомнив об этом, я мрачнею и интересуюсь, не разделяя Ксенькиного энтузиазма:

— Что её взяли в городскую газету вести колонку сплетен?

Марина — помощница Саблина, славится умением примагничивать к себе околоюридические слухи. Талант составлять проекты судебных постановлений или протоколы судебных заседаний пригодился бы ей куда больше, но, как говорится, что есть, то есть.

— Не угадала! — торжествующе восклицает собеседница, щелчком открывая свой контейнер. — Саблин сегодня утром закрыл Невзорова!

— В смысле?

Вообще-то смысл понятен. Закрыл — значит избрал меру пресечения в виде заключения под стражу, просто как-то в голове не укладывается, что высокомерный Невзоров отправился туда, откуда я не так давно вытащила Тима.Пост сдал — пост принял. Блин-малин.

— В прямом! — Ксенька хвастается так, будто это не Саблин закрыл Невзорова, а она сама. Отправив в рот вилку с салатом, она хрустит помидорами черри и продолжает, не переставая жевать: — На нём и уклонение от налогов, и мошенничество и обналичка…угадай, кто ходатайство поддерживал?!

Ответ на этот вопрос мне тоже хорошо известен и теперь кажется, что изолятор за надпись на машине — это даже немного чересчур, но у Князева, как и у Семенова — свои понятия о справедливости.

— Догадываюсь. — Не желая говорить о Елисее, я опускаю взгляд в контейнер и делаю вид, что увлеченно пытаюсь выбрать из салата листы айсберга.

— Ты что, совсем не рада? — Недоумевает она. — Это же Невзоров, Нис! Он к Савке плохо относился, а к тебе — еще хуже! Да и вообще — он виноват, судя по всему. Маринка сказала, что доказательств его причастности — хоть отбавляй!

Но я отчего-то совсем не испытываю злорадства по поводу неудач Ярослава. Вообще ничего не испытываю. Поэтому просто неопределенно веду плечами и ем, пользуясь возможностью при этом ничего не говорить. Но Ксенька продолжает:

— Так это же ещё не всё! Знаешь, кто его защищает? Северов, представляешь?

Вполне представляю. Это объясняет то, что адвокат не испугался подойти ко мне на гала-ужине. Не получив от меня ожидаемой реакции, подруга перестаёт сиять и уходит к себе, а в качестве возмещения морального вреда забирает с собой половину моего чизкейка. Мне обычно целого пирожного много, а ей полутора — мало.

Я планирую снова нырнуть в документы, но сделать это не даёт телефонный звонок:

— Аниса Александровна, — произносит голос из трубки. — Это Михаил Чекменев.

Узнаю его по голосу. Чекменев — мой подзащитный по мошенничеству в сфере получения выплат. Его дело как раз поступило в суд на прошлой неделе. Оно интересное и перспективное, а у меня есть планы довести его до оправдательного приговора. Да и вообще такие «беловоротничковые преступники» — одни из моих любимых, работать с ними комфортно и просто. Но после обмена приветствиями Михаил продолжает:

— Я звоню вам потому, что хотел бы сменить защитника… — он делает паузу, заминается, пытаясь вложить в свой отказ максимум тактичности, но мне не нужна его тактичность.

Чекменёв — второй за последние дни, кто решает отказаться от моих услуг и, хотя каждый пытается завуалировать истинную причину, мне она известна. Ксенька уже поведала о слухах, распространяемых в местных новостных пабликах.

Сама я стараюсь туда не заглядывать, чтобы лишний раз себя не накручивать, но догадываюсь, с каким удовольствием там смакуют побег Тимура, называя его величайшей из моих неудач. А ведь до этого неудач у меня вообще не было. Проблема в том, что толпа выносит приговоры куда быстрее судей. Им не нужны ни доказательства, ни оправдания — крупицы правды и толики вымысла вполне достаточно.

— Вы уверены? — интересуюсь я на всякий случай. — Если вас не устраивает именно моя защита, я могу передать ваше дело адвокату Полуяновой, она поддержит вашу позицию и доведет дело до завершения.

— Хм, понимаете, Аниса Александровна, — мнётся Чекменев. — Про Фемиду сейчас всякое говорят. От решения по этому делу многое для меня зависит. Я не хотел бы… рисковать.

— Понимаю. — Стараюсь убрать из голоса лишнюю резкость. — Постарайтесь заехать в ближайшие дни, подпишете у секретаря акты и заберете остаток по соглашению.

Попрощавшись, я кладу трубку и долгое время снова не могу заставить себя работать. Отказ клиентов бьет не столько по финансовому состоянию, сколько по самолюбию. Да и то, что Ксенька из-за меня впала в немилость тоже не радует — она-то вообще к этой ситуации непричастна и просто пожинает плоды нашей дружбы.

К вечеру уныние возвращается в удвоенном размере. Теперь мне кажется, что ситуация с Тимом может не разрешиться в ближайшее время и растянуться надолго. Савка живёт у папы. У Фемиды из-за меня проблемы. Князев женится на другой. Может слухи правдивы, и я правда погрязла в неудачах? Ощущение, что жизнь рушится на глазах, разлетается осколками в разные стороны, и едва я бросаюсь поймать какой-нибудь из них, становится только хуже, а острые края режут пальцы. Давно не чувствовала себя настолько уязвимой.