То, как уверенно Тим сыпет деталями моей жизни, мне не нравится. Слишком напоминает угрозу. Но я не подаю виду.

— Свою личную жизнь я могу обсудить с подружками, без сомнительной необходимости приходить для этого в изолятор, Тим.

Приподнимаю перед собой руку, лениво рассматривая собственный маникюр. Шестаков старается не показывать эмоций, но злость всё равно проступает густой смолой в сжатых тонкой линией губах и напрягшейся шее. Сочится из стиснувших решётку пальцев, звучит в демонстративно безразличном голосе:

— И всё же, ты пришла, Ниса. И станешь моим новым защитником.

— Мечтать не вредно, — усмехаюсь я, отвлёкшись от придирчивого разглядывания собственных ногтей. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, Тимур, но в мои планы твоя защита в суде совершенно не входит.

Занимаю выжидательную позицию. Он ведь рассчитывал на что-то, приглашая меня сюда. Надеялся зацепить чем-то беспроигрышно-важным. Приходится ждать, пока Шестаков начнёт выкладывать свои козыри на стол.Делать ходы. Он не разочаровывает:

— Может, сначала узнаешь о том, в чём именно меня обвиняют?

Вместо ответа я удостаиваю его равнодушным покачиванием головы. Мне всё равно в чём. Адвокатов редко волнуют причины, поводы и обстоятельства, по которым кто-то оказался в изоляторе. Каждое дело — просто материал для работы. Как чужие деньги для бухгалтера, чужая машина для автослесаря или чужой труп для патологоанатома. А в данном случае Тимур — даже не мой клиент.

— Поинтересуешься степенью вины? Доказательствами? Резонансностью дела?

Всё это — шум, совершенно ненужный и не влияющий на моё желание защищать Шестакова. Поэтому я снова качаю головой.

— Не поверю, что про финансовую программу «Капитал будущего» тебе ничего не известно, — хмыкает он и скептически щурится. — О ней по всей стране говорили, вообще-то.

— Слышала, — киваю я, потому что об этой грандиозной мошеннической пирамиде не слышал только глухой, а количество доверчивых пострадавших исчисляется десятками, если не сотнями. Добавляю, не стараясь скрыть раздражение: — Но до сих пор не понимаю, как это должно меня заинтересовать. Если это всё, то я пойду, Тимур. У тех, кто свободен, не так много свободного времени, как у тебя.

Встаю с неудобной скамейки и иду на выход, собираясь уйти по-английски. Может, ещё на судебное заседание по Лежнякову успею.

—Это ты-то свободна, Ниса?И сказал я не всё, — произносит Шестаков так тихо, отчётливо и серьёзно, что я останавливаюсь. — Осталось самое главное.

Не оборачиваясь, жду. Чем он завершит свою тактику завлечения?[1] Чем надеется заманить меня в ловушку? Молчу. Даю шанс сделать ход, хотя где-то внутри сжимаюсь, подсознательно чувствуя, что этот ход мне не понравится.

— Если всё, что я только что перечислил, тебя не заинтересовало, то тебя точно заинтересует тот, кто с завтрашнего дня будет поддерживать обвинение по моему делу, Ниса, — глуховато и вкрадчиво произносит Тимур. Он ждёт от меня вопроса, но я прикрываю веки и задерживаю дыхание, успев догадаться, что он произнесёт до того, как в тишине слежки звучит вторая из непроизносимых фамилий: —Князев.

[1] Завлечение — идея тактического удара, в результате которого фигура противника завлекается на невыгодное для него поле.

29 мая, четверг

HeavyIsTheCrown —Daughtry

— С чего ты это взял? — вспомнив, что нужно дышать, недоверчиво интересуюсь я, потому что с Тима вполне станется солгать.

— Заключённые не так безоговорочно изолированы, как тебе кажется. — Поняв, что получил преимущество, мой собеседник довольно растягивает слова. — Порой мы знаем гораздо больше, чем те, кто разгуливает на свободе, поглощённые своими проблемами и заботами.

Разыгрывать равнодушие, уверенность и самообладание с каждой секундой становится всё сложней. Я оборачиваюсь и делаю к клетке шаг. Произношу коротко:

— Рассказывай.

— Да нечего рассказывать, — пожимает плечами Шестаков. — Участники моего дела третий месяц не могут сесть в процесс. Я меняю адвокатов, изображаю приступы неизвестных науке болезней, тяну время — развлекаюсь, одним словом. Дело расследовано из рук вон плохо. Доказательства хромают. Все возлагают надежды на нового заместителя прокурора, которого из столицы на повышение перевели. Амбициозного и самоуверенного Елисея Князева.Как думаешь, кто из нас победит на этот раз?

Он выговаривает имя и фамилию своего вечного оппонента так, словно это ругательство. Блин-малин. Кажется, Тим не лжёт. Именно эту новость Ксенька хотела рассказать мне за обеденным кофе. Прокурор города дорабатывает последние полгода до окончания контракта, и слухи о новом заместителе ходили давно. Но в том, что о возвращении Князева я не только думала, но и втайне мечтала, я не призна́юсь не только Тиму, но и само́й себе. Любопытствую вместо этого:

— Ждёшь, что я стану делать ставки?

— Жду, что не останешься в стороне.

И ведь Тимур прав. Разве я сумею остаться в стороне от новой партии и новой войны? Не потому, что готова ввязаться в любую битву, как раньше, без разбора. Я же взрослая теперь. И дело в другом. Я не позволю Шестакову навредить Елисею. В этом ведь его цель. Интуиция подсказывает, что так будет правильно.

Но и показывать собственную слабость не собираюсь: достаю из папки чистое соглашение и в пустой графе с вознаграждением прописываю число, сильно превосходящее привычную оплату. Притом что у меня и без того гонорары немаленькие. Когда протягиваю листы Тиму, он вместо того, чтобы возмутиться, ухмыляется:

— Знал, что ты умеешь расставлять приоритеты, Ниса.

Вряд ли Шестаков понял суть, но утонять не решаюсь. Пусть думает что хочет. Тим достаёт из кармана ручку и сам заполняет пустые графы соглашения. Так не принято, но сейчас мне всё равно.

— Мы приостановили партию на ничьей десять лет назад. И если ты решил начать продолжить партию, то я хочу в ней участвовать.

— На моей стороне. — Тим сверлит меня пристальным взглядом из-за решётки, а я, стараясь не смотреть ему в глаза, разглядываю край синеватой татуировки, показавшийся из-под рукава его спортивного костюма.

—На своей, как всегда.

Прежде чем уйти, узнаю́ у Шестакова контакты предыдущего защитника, старательно избегая необходимости обсуждать что-то личное. Заручаюсь обещанием, что гонорар поступит на счёт филиала в течение суток. Уточняю детали дела и ухожу, сухо попрощавшись. Пытаюсь заглушить розовой жвачкой ощущение тоскливой досады, осевшее терпкой горечью на языке.

Едва сажусь в остывший салон машины, набираю номер Ксеньки и спрашиваю, не тратя времени на предисловия:

— Что ты про Князева рассказать хотела?

— Не то чтобы хотела, — вздыхает она, судя по стуку каблуков, куда-то спеша. — Но лучше ведь мы тебе расскажем, чем кто-нибудь другой.

Под «мы» она имеет в виду себя и Катю Шумилову. Её муж — Никита, всё ещё дружит с Лисом. Естественно, он знает, зачем его школьный товарищ решил вернуться из столицы в наше захолустье. А теперь, кажется, об этом придётся узнать и мне.

— Шестаков меня любезно просветил по этому поводу, — сообщаю я, выруливая с парковки. — Правда, без подробностей. Давно Лис вернулся? Надолго? Зачем?

Какое-то время Ксенька молчит. Пиликает брелоком сигнализации и, очевидно, тоже сев в машину, отвечает:

— Два дня назад прилетел. С сегодняшнего дня работает. Вроде бы такое назначение в глушь ему для карьеры полезно. А тут ещё и встреча выпускников скоро.Знаешь ведь, как все его ждали.

Теперь молчу я. Несмотря на то что сама я ни на одной встрече выпускников не появлялась, о том, как одноклассники будут рады Елисею, догадаться нетрудно. Ещё бы: возвращается тот, кто всегда был их белым королём. Тот, кто умел сплотить, организовать, успокоить, рассудить.Тот, кто не должен был вернуться. Его появление однозначно — событие года.