Спустя полчаса мы возвращаемся в зал и стоя слушаем, как Позднякова озвучивает решение:

— Изменить Шестакову Тимуру Владимировичу меру пресечения на домашний арест с исполнением по адресу…

Я облегченно выдыхаю и слышу короткий смешок за своей спиной, но сама не свожу взгляда с Князева, боясь увидеть разочарование, но не вижу — Лис умело держит бесстрастную маску.

— …возложить на него запреты в виде общения со свидетелями по уголовному делу, выхода за пределы жилого помещения, отправления и получения почтово-телеграфных отправлений, использования средств связи и информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», а также дополнительный запрет на выезд за пределы России.

Нечасто подсудимых освобождают прямо в зале суда. Особенно таких, как Тимур. Лязгнув замками, его выпускают из клетки и снимают наручники. Позднякова объявила перерыв до понедельника, поэтому участники заседания собираются расходиться.

— Домой докинешь? — с хрипловатой усмешкой интересуется мой подзащитный.

По Шестакову не скажешь, что он доволен. Неужели был настолько уверен в том, что у нас всё получится? У него с собой нет ни денег, ни телефона, а у меня, соответственно, нет вариантов отказаться. Приходится кивнуть:

— Хорошо.

Лис не торопится уходить. Смотрит вслед взглядом «надеюсь ты знаешь, что делаешь». Я коротко и почти незаметно киваю ему. Не зря так важно было поговорить с ним перед судебным заседанием. Теперь Князев недоволен, но не препятствует. Понимает. Я с трудом заставляю себя отвернуться и переключить внимание на Тима.

Шестаков идёт, гордо расправив плечи. На его губах ухмылка, знакомая мне с самого детства. От Тима веет триумфом. Сегодня он одержал победу лишь в одной битве, но уже ощущает себя победителем. Амбиции всегда бежали впереди него и ни время, ни изолятор, не сумели этого исправить. Интересуюсь, шагая рядом:

— Как ты убедил потерпевших?

— Некоторым из них вернули деньги. Полностью. Среди остальных распустили слухи, что вернут, как только я окажусь на свободе, — признаётся Тим, а увидев на парковке мой Харриер, смеётся: — Твоя машина сейчас — это то, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Выйти на свободу стоило как минимум ради этого.

Слухи о мести Невзорова просочились даже в изолятор. Хотя Тим и до этого намекал, что осведомлён о моей жизни больше, чем следовало бы.

— Рада, что смогла тебя повеселить, — отзываюсь я без улыбки и отключаю сигнализацию.

— А ты ему как отомстила? — Тим галантно открывает передо мной водительскую дверцу.

Он это специально делает. Знает, что Князев неподалёку и пытается таким способом насолить давнему врагу. Но отнекиваться или отталкивать его сейчас, когда помимо Лиса нас видят другие адвокаты, прокуроры и спешащие на обед судьи — глупо и по-детски.

— Никак. — Я сажусь за руль и кнопкой запускаю двигатель. — Месть превращает вражду в бесконечный замкнутый круг.

Он регулирует пассажирское кресло, чтобы с комфортом вытянуть длинные ноги. Дышит глубоко, стремясь перекрыть стойкий запах изоляторских клеток автомобильным ароматизатором. Прикрыв веки, облокачивается на спину:

— А как же око за око?

— Если все станут следовать этому принципу — весь мир будет слепым, — серьезно отвечаю я, выруливая с парковки. Стараюсь не смотреть на застывшего у своей машины Князева. — Поэтому я просто верю в карму.

— Сильно ты изменилась, — подмечает Тим. — Прежней ты нравилась мне больше.

Не стремлюсь проводить параллели между ним и Лисом, но тонкие линии сходства проводятся сами. Оба они почувствовали то же самое. И несмотря на это даже спустя столько лет нас троих снова магнитом притянуло друг к другу. Я пожимаю плечами и четко выставляю границы:

— Нравиться тебе — не является моей обязанностью по договору.

— Договор, — фыркает Шестаков. — Спасибо, что напомнила о том, что помимо соглашения нас больше ничего не связывает. И за то, что выполнила обещание и вытащила из изолятора — тоже. Но знаешь, обещанная свобода совершенно не приносит мне ожидаемого удовольствия. Странное ощущение, как в мемах про ожидания и реальность.

Квартира Тима, та самая, в которой ему предстоит оставаться во время домашнего ареста, в самом центре нового города. В одной из новеньких и ярких высоток. Он продолжал арендовать её всё время нахождения в изоляторе несмотря на то, что жить там в его отсутствие было некому. Это очень хорошо его характеризует: позволить элитному жилью пустовать, пока Ирка и Сева живут там, где живут. Злость на Шестакова давно пустила корни внутри меня и сейчас дала новый росток, поэтому я не скрываю легкого злорадства:

— Я обещала тебе только свободу, Тим, а удовольствия от неё — не обещала. — Несмотря на час пик, мы быстро добираемся до нужного района и поскольку говорить нам осталось недолго, я не выдержав, добавляю: — Используй её с умом. Ты ведь хотел семью? Помоги Ирке и своему сыну, ты ведь можешь и для тебя это ничего не стоит.

Тим напрягается так резко, словно его только что окатили ледяной волной. Расслабленность исчезает мгновенно. Сжимается в кулак татуированная рука, лежащая на подлокотнике.

— Считаешь себя самой умной, Ниса? — раздраженно бросает он. — В себе для начала разберись, а потом уже раздавай другим советы. Думаешь, ты всё обо мне знаешь?

Я останавливаю машину у шлагбаума, ведущего во двор дома Тимура. Но выходить он не спешит — смотрит на меня угрожающе. В голубых глазах плещется пламя. Подрагивают губы и крылья носа. Пытаюсь понять, насколько он опасен сейчас:

— Не всё.

— А я о тебе — всё! — зло рявкает он, заставляя вздрогнуть от неожиданности. —О тебе и о Князеве.

Тим выделяет последнюю фразу интонацией, чтобы я сама могла понять, что именно ему известно. Блин-малин. Догадаться не сложно, а опровергать нет смысла. И вместо ответа я молчу почти минуту, прежде чем Шестаков выходит из машины, хлопнув дверцей с такой силой, что она чудом остается на месте.

21 июня, суббота

Dancing With The Devil—EMO

Сегодня за окном снова пасмурно. Тучи на бледном небе собрались в плотные серые комки и опустились на крыши пятиэтажек. Поднимаю с подоконника кружку с остывающим кофе, не дав Арту засунуть в неё любопытный нос, когда телефон пищит новым сообщением от Ксеньки.

«Я заболела, — пишет подруга. — И на гала-ужин пойти не смогу».

«Не иди, — не раздумывая отвечаю я, — И выздоравливай».

Иммунитет у Ксюши железобетонный, а болеет она редко и недолго. Раз Полуянова сама не сообщила подробностей о самочувствии, я тоже не стремлюсь их выяснять, потому что может оказаться, что «болеет» она снова Крапивиным. Усмехаюсь. Пусть болеет. Гала-ужин — не судебное заседание и даже не следственное действие — можно и пропустить. Ксенька должна была присутствовать на нем как представитель Фемиды: налаживать полезные связи с бизнесменами и политиками, но я не уверена, что мы нуждаемся в связях с ними больше, чем они — в связях с нами.

«А ты пойдешь вместо меня?» — интересуется она.

Я не собиралась даже тогда, когда этот вопрос стоял не «вместо», а «вместе», и без Ксеньки не пойду точно. У Фемиды достаточно клиентов и без сомнительного отсвечивания на подобных мероприятиях.

«Не пойду», — быстро и без раздумий печатаю я.

Рауты с заявкой на претенциозность в нашем захолустье кажутся смешными, хотя сама идея не лишена смысла. Участники смогут обсудить совместные проекты, обменяться мнениями и наладить сотрудничество. Всё это безусловно полезно, но времена жизни с Ярославом навсегда отбили у меня желание участвовать в подобном. Однако следующее Ксенькино сообщение заставляет подавиться холодным кофе:

«Даже если я скажу, что там будет Князев?»

«А он там будет? — Хорошо, что Ксюша сейчас не видит ни меня, ни непривычного румянца, залившего мои щеки. — С чего ты взяла?»

Я рассеянно возвращаюсь на подоконник и ставлю кружку на прежнее место. Силовиков на гала-ужины обычно не зовут. Разве что судьи заглядывают иногда, да и то не все. И всё же, раз ужин устраивает городской глава, присутствие Лиса вполне объяснимо.