Я вздыхаю и понимаю, что такими темпами ничего не добьюсь. Постучав по липкому от пролитого абсента столу пальцами всё ещё перебинтованной рукой, я неожиданно не только для Ирки, но и для самой себя, иду ва-банк:

— Это ведь ты — засекреченный свидетель по делу Тимура? — Смотрю на Ирку настолько пристально, насколько позволяет опьянение.

Она может снова ощетиниться, или станет отрицать сказанное, но вместо этого собеседница наливает в рюмку спиртное и выпивает залпом. Потом произносит:

— А я всё жду, когда же ты спросишь, Романова. — На её губах появляется кривая усмешка, но в глазах при этом досада. А ещё страх: — Он догадался?

Мне бы выдохнуть облегченно, потому что это равносильно признанию. Мне бы радоваться тому, что я оказалась права. Но внутри отчего-то тяжело. Неужели потому, что я действую вопреки просьбе Князева?

— Почти, — неопределенно пожимаю плечами я, а потом, покачав головой, интересуюсь: — Как ты вообще на это решилась? Зачем?

Ирка наливает ещё абсента и снова пьёт сама, кривится от обжигающей горечи. В отличие от неё, я должна быть собранной и не упустить ничего важного. Сделать свою работу — хорошо, как умею. Поэтому вся обращаюсь в слух.

— Поверь, у меня были причины. Он, скажем так, меня обидел. И я отомстила. Как могла. — Язык к Константиновской заплетается и предложения становятся короче, а слова разбирать сложней.

Она не желает вдаваться в подробности, но я оставляю за Иркой право хранить секреты. Мы не подруги, а те, кто волей обстоятельств оказались в одной лодке. Просвещаю её:

— Ты же не могла не понять, что он в любом случае в конце концов выберется из-за решетки? Неважно даже, с моей помощью или без неё.

Кося пьет еще, а запретить ей я не могу. Остаётся только надеяться, что мы успеем договорить до того, как она полностью отрубится. Отодвигаю бутылку, в которой и так осталось немного, подальше. Кося же, почти улегшись на стол, продолжает:

— Я была на него зла, и когда мне предложили дать показания, согласилась…

— Предложили? — переспрашиваю я, понимая, что дело принимает интересный оборот.

Ирка кивает и после тяжелого вздоха снова тянется к абсенту. Взгляд у неё отсутствующий.

— У них на него не было ничего, только…косвенное… — полулежа на столе кивает она, наполняя рюмку. — Без прямых доказательств его не могли привлечь. Тим изворотливый как змей и осторожный. Ты же его знаешь.

Знаю. Мы с Константиновской знаем Шестакова одинаково хорошо. Поэтому её желание отомстить я легко могу понять. Ирка действовала на эмоциях, а теперь вынуждена будет столкнуться с последствиями.

— Тимур дал обещание, что ничего тебе не сделает, если поможешь ему оказаться на свободе, — делаю я ход — последний за сегодня.

Теперь дело за Косей. Если она согласится, значит не зря я сейчас ощущаю себя так, будто сжевала полынное поле. Если откажется — значит завтра в суде придется импровизировать.

—Обещание? Тим?— С губ Константиновской срывается хриплый смешок. — Ты сама-то в это веришь?

— А есть еще варианты всё исправить? — интересуюсь я и резонно подмечаю: — Когда Тимур окажется на свободе, иметь такое обещание лучше, чем никакого.

Я умею быть убедительной. Оглядываю бар. Желающих выпить прибавилось. Музыка стала громче. Хорошо, что мы выбрали дальний столик. Нескольких фраз оказывается достаточно для того, чтобы Ирка в полной мере осознала незавидность открывшихся перед ней перспектив. Я не жалею её и говорю открыто. То, что Кося отказалась рассказывать о причинах своего поступка — не так уж важно. Она сама виновата, а я просто делаю свою работу и пытаюсь исправить ситуацию.

Остатки абсента Константиновская выпивает прямо из бутылки. Икает, прикрыв рот рукой.

— Хорошо, — наконец решается она. — Что от меня требуется?

17 июня, вторник

Orbital—GabrielSaban

Последняя рюмка явно оказалась для Ирки лишней, а может и предпоследняя тоже. Едва успеваю дотащить ее до уборной и дожидаюсь, пока большая часть выпитого под аккомпанемент не самых приятных звуков покинет Константиновскую. Чтобы отвлечься, считаю разноцветную плитку на стене.

Один. Два. Три.Кто молодец? Я молодец?Четыре.Если Ирка даст нужные показания, у меня появятся основания для изменения Тиму меры пресечения на более мягкую.Пять. Шесть.Какая разница, что сказал Князев?Семь. Восемь.Кто он такой вообще, чтобы мной командовать?Девять…

— Пойдём…ик… ещё выпьем? — Кося появляется в дверях туалетной кабинки, опираясь о косяк.

Выглядит она неважно. Глаза покраснели, а волосы липнут к мокрому лбу. На ногах она стоит нетвердо и пошатываясь, даже при наличии опоры. Если она продолжит пить, то вместо того, чтобы завтра давать показания в суде, будет отсыпаться в вытрезвителе, пустив все мои труды коту под хвост.

— Не, Кось, не вариант, — решительно заявляю я и, столь же решительно отлепив Константиновскую от косяка, с трудом перевешиваю на собственное плечо. — Я тебе уже такси вызвала. Через семь минут подъедет.

Семь — счастливое число. Так Невзоров говорил.

— Я не хочу домой! — вяло возмущается Ирка, но ноги всё же переставляет.

Тоже не хочу, но завтра вообще-то ответственный день. Приходится пообещать ей:

— Мы ещё посидим как-нибудь. Потом. Когда всё закончится.

Пока бредем через заполненный посетителями бар, на нас почти не обращают внимания — тут такие картинки дело привычное. Пара сердобольных выпивох даже предлагает помочь, но сами они еще пьянее Константиновской. Уверена: прими я помощь — мы рухнем на пол все вместе. Приходится отдуваться самой.

— Не забудь! Завтра после обеда встречаемся в суде! — напоминаю я Косе, перед тем как оплатить такси и захлопнуть дверцу заднего пассажирского сиденья.

В очередной раз икнув, она неуверенно кивает, а я делаю мысленную пометку завтра напомнить ей о нашем разговоре. Восстанавливаю дыхание — тащить Ирку оказалось куда тяжелей, чем я представляла. В Зебру возвращаться не хочется. Там душно, а в горле осел горький полынный привкус. Ноги устали от каблуков, и я опускаюсь на невысокий подоконник бара. Осторожно прислоняюсь спиной к прохладному стеклу. Смотрю, как отъезжает машина такси, исчезая в темноте.

Мне так же, как и Ирке, отчего-то совсем не хочется домой. Савка остался у Семенова, а Арту еда из автокормушки сыплется строго по расписанию. Дома меня сейчас никто не ждёт. Маленькая победа совершенно не принесла удовлетворения, и я начинаю подозревать, что, даже сменив Тиму меру пресечения на более мягкую, не испытаю абсолютно никакого удовольствия.А может я вообще разучилась его испытывать?

Неужели теперь вся моя жизнь будет представлять из себя вот такое жалкое и бессмысленное существование? Сын, работа, кот, дом, и так по замкнутому кругу? Ирка не права. Не важно, где плакать: в лимузине, за кассой супермаркета или на невысоком барном подоконнике — слёзы будут одинаково солёными. Чтобы не дать им выкатиться из глаз, я прикрываю веки и глубоко вдыхаю прохладный ночной воздух. С дороги шуршат шинами запоздалые автомобили. Ветер шелестит молодой листвой. Из Зебры доносится чей-то приглушенный смех. Я открываю глаза и, не дав себе времени на раздумья, набираю знакомый номер. Из телефонной книжки я его удалила, а из собственной памяти — не получилось.

Князев ведь может не взять трубку, как в прошлый раз. В конце концов, уже поздно и нормальные люди спят. А может к нему уже невеста прилетела и мой звонок, еще и в такое время, вызовет ненужные и неудобные вопросы. И всё же я упрямо слушаю длинные гудки достаточно долго, прежде чем они сменяются сонным:

— Алло.

Задерживаю дыхание. Я ведь ни повода, ни слов для разговора толком не придумала. И вообще обещала себе никогда больше не выходить с Лисом за пределы деловых отношений. Сожгла полную гавань кораблей с надеждами, а теперь вот так просто звоню, чтобы услышать его голос. В мутное от алкоголя сознание не приходит ни единой правдоподобной отговорки, поэтому я устало и тихо признаюсь: