— Честно говоря, мне было всё равно куда идти после института, — признаю́сь я. — Но в следствии я получила необходимый для работы в адвокатуре опыт.

О том, что должность следователя я получила не без помощи Кости Семенова, уже будучи в декрете, рассказывать не хочется, как и о том, что на работу вышла намного раньше нужного срока, спасаясь от тяжёлой депрессии. Я тогда так и не поняла, послеродовая она была или просто оттого, что в жизни всё наперекосяк. Но, кажется, Князеву и так об этом известно, потому что улыбка исчезает с его губ так же быстро, как и появилась.

Вместе с ней исчезает атмосфера веселья и желание смеяться. Я вдруг чётко осознаю то, насколько мы сейчас близко друг к другу. Склонись Елисей чуть ниже, мог бы поцеловать меня.Если бы он этого хотел, но пока этого хочу только я, зато так сильно, что этого желания с лихвой хватило бы на обоих.

— Тоже всё время думаешь о том, как всё могло сложиться, если бы вместо того, чтобы сменить номер и вернуть билеты, ты улетела со мной? — Это не столько вопрос, сколько утверждение, а то, что оно начинается с «тоже» — красноречивей любых признаний.

В коридоре, за дверями кабинета, к ругающимся Никитенко и Гуревичу с удовольствием присоединяется Эсэс, но о чём она спорит с ними, я понять не могу. Всё внимание сфокусировано на Князеве — на его губах, его аромате, его дыхании. В шкафу внезапно становится слишком жарко и тесно. Сердце ускоряет ритм.

—Думаю, — шёпотом признаю́сь я в ответ.

Я не стану целовать Князева первой. Но мои пальцы в полумраке скользят по его лицу, касаются скул, щёк, носа, проходятся по губам и выпуклому краешку тонкого шрама, выглядывающего из-под воротника рубашки. Кожа стала грубей, а щетина на подбородке — жёстче. Эта близость кружит голову и пьянит. Как же сильно я скучала. Даже не верится, что сейчас он рядом, хоть больше мне и не принадлежит. Лис застыл каменным изваянием. Он не говорит ни слова, и, кажется, даже не дышит. Я тоже не дышу, потому что хотя Князев и не касается меня в ответ, он меня не отталкивает. И время останавливается, словно у кого-то есть пульт, способный ставить весь мир на паузу.

Сердце отбойным молотом колотит по грудной клетке. Стучит в гулкой тишине. Бом. Бом. Бом. Как бой огромных часов. Хочется спуститься ниже, коснуться его плеч, груди, но страх того, что правильность в Лисе возьмёт верх и он оттолкнёт меня, пересиливает.

Мы пропускаем момент, когда голоса в коридоре стихают. Может, эта троица разобралась без Князева. Может, им достаточно было выговориться друг другу. Может, они даже подрались, и их успел забрать наряд полиции. Мне всё равно.

— Кажется, необходимость в моём спасении отпала, — шёпотом комментирует Елисей, и время снова начинает течь с прежней скоростью.

Мне требуется почти минута, чтобы прийти в себя, выровнять дыхание и принять прежний беспечно-весёлый вид. Коридор действительно оказывается пуст. Лис возвращается за стол, а я, отчего-то не решившись без приглашения занимать стул напротив него, брожу по кабинету.

Пытаюсь вернуть себе самообладание и собрать воедино разбегающиеся мысли, но получается плохо. Я вообще теперь ощущаю себя непривычно разбитой и усталой. Экспромт — это хорошо, но пора признать, что сегодня всё пошло совсем не по плану.

— Зачем ты записалась ко мне на личный приём? — интересуется Князев.

Оказавшись за столом, он переключается на работу гораздо быстрее, чем я. Лис принимает серьёзный и деловой вид. В строгом взгляде больше нет веселья, и расскажи я, что этот мужчина только что прятался со мной в платяном в шкафу — никто не поверит. Приходится тоже стать серьёзной.

— Ты читал дело Шестакова? — Подхожу к его столу ближе и, скрестив руки на груди, прислоняюсь к широкой столешнице. — Его обвинение держится только на засекреченном свидетеле.

— Читал, — отзывается Лис лаконично. — Главное, что его обвинение держится. И его осудят.С тобой или без тебя.

Он откатывается в кресле чуть дальше и точно так же скрещивает руки, заставив натянуться ткань рубашки. Мы смотрим друг другу в глаза так пристально, словно тот, кто первым отведёт взгляд — проиграет.

— Это ведь не досудебщик, — рассуждаю я вслух. — Если бы Тима сдал кто-то из своих, он бы без труда понял, кто это.

— Ждёшь подсказки? — Он коротко усмехается. — Её не будет.

По его спокойной уверенности я легко делаю вывод:

— Значит, ты знаешь кто это. — Не спрашиваю, а утверждаю, и, поняв ещё кое-что, добавляю с сомнением: —А, возможно, и я знаю.

— Это неправильный путь, Ниса, — произносит Князев нахмурившись. — Я допускаю, что ты можешь догадаться о личности засекреченного свидетеля, но прежде чем рассекречивать и сообщать о нём Шестакову, вспомни, насколько жестоким Тимур может быть. Представь, что он сделает с тем, кто его разоблачил. И подумай, готова ли взять на себя такую ответственность.

Продолжая внимательно смотреть на Князева, я вычленяю из этого монолога главное:

— Значит, я права.Мы оба его знаем, да?

Это значительно сужает список кандидатур. Шестерёнки в голове начинают крутиться быстрее, отсеивая тех, кто никак не связан с Шестаковым, и кто может быть связан. Уверена, отгадка где-то совсем близко. Лис не хотел давать мне подсказку, но дал.

—Почему ты решила его защищать? — спрашивает он, и каждое слово звучит отчётливо, как выстрел в тишине кабинета.

Вижу, что ответ ему по-настоящему важен. Но этот ответ должен быть правильным и честным. Сказать, что это дань нашей дружбе с Тимуром и всему, через что мы с ним когда-то прошли? Об адвокатской интуиции, настойчиво потребовавшей влезть в это дело, несмотря на всю его противоречивость? О том, что заключая соглашение на защиту с одним человеком, мне хотелось быть хоть немного ближе совсем к другому?

Я так и не успеваю выбрать. В дверь стучит следующий посетитель. Тот самый, четвёртый — весьма адекватный с виду мужчина.

— Здравствуйте, — произносит он, но заметив меня, робко интересуется: — Вы заняты?

— Нет. — Я первой отвожу от Князева взгляд и произношу вместо него: — Я уже ухожу.

В конце концов я и так явилась на этот разговор без предварительной записи и пробралась вне очереди. Шагая по коридору, отдаю себе полный отчёт в том, что сегодня проиграла — вместо того, чтобы вывести из равновесия Лиса, позволила ему вывести из равновесия себя. И даже ценная информация о засекреченном свидетеле не стоило того, что сейчас мне хочется поскорей добраться до парковки, сесть в машину и разреветься.

13 июня, пятница

Shout—ZaydeWølf,IVESY

Задумчиво ковыряю ложкой чизкейк, а Ксеньку, разглагольствующую о достоинствах и недостатках Крапивина, почти не слушаю. И всё же, одна из произнесённых подругой фраз неожиданно привлекает моё внимание:

— Вот не верю я в его рассказы о том, что всё это время он пытался меня забыть!

А вот я очень даже верю. Сама точно так же пробовала забыть Князева, чуть было не вышла замуж за двух других мужчин, родила от одного из них ребёнка, а сейчас понимаю: Лис все эти годы оставался незаменимым и продолжал занимать в сердце то место, на которое без моего разрешения пробрался ещё в одиннадцатом классе.

— Почему? — интересуюсь я и кладу кусочек пирожного в рот. — Ты ведь и правда очень нравилась ему раньше. Нравилась настолько, что он ни на шаг от тебя не отходил, вот и взбесил в конце концов этой заботой.

— Не знаю. Просто я теперь, наверное, во всех отношениях чувствую подвох. — Она вздыхает и, допив свой кофе, поднимается с кресла. — Когда Кир не рядом, мне хочется бежать к нему, а когда рядом — от него. Как это называется?

— Это называется «любовь», Ксень, — прожевав чизкейк, я меланхолично пожимаю плечами. — Просто она разная бывает.У вас с Крапивиным любовь — это игра в догонялки.

Тарахтит кофемашина, наливая в кружку ещё одну порцию американо, и Ксюшка возвращается за стол: