Решив, что его напряжение связано с ожиданиями, которые мы оба возлагаем на завтрашний день, тяжело вздыхаю.

— В чём тогда дело? — На этот раз я сама встаю с низкой скамейки и подхожу ближе. — Завтра на продлении стражи я буду ходатайствовать об изменении меры пресечения. Всё будет зависеть от везения и степени сомнений Поздняковой.

— Я не привык полагаться на везение, — отмахивается Тимур и тоже встаёт. — Но меня гораздо больше интересует совсем не это.

— И что же тебя интересует?

Мы снова замираем друг на против друга, как в прошлый раз и всё же не так. Тогда между нами витало что-то светлое и тёплое — поддержка, сочувствие, одобрение. Сейчас — драматизм, холодный и острый.

— Ты ведь знаешь, что он уже назначил дату свадьбы? — неожиданно интересуется Тимур.

По сердитому прищуру синих глаз и раздраженно дернувшемуся уголку губ легко понять о ком он говорит, даже без упоминания имени. Лишь один человек вызывает в Тиме такие сильные чувства.

— Что его невеста явится в город со дня на день? — выплёвывает он, потому что на первый вопрос я не ответила.

Приходится кивнуть, опустив взгляд на его татуированные пальцы, вцепившиеся в решетку. В прошлый раз Шестаков напомнил мне волка, но сейчас я понимаю, что ошиблась. Он — паук. Тот, кто, даже находясь за решеткой плетет сети для тех, кто на свободе. Именно поэтому он был со мной так мил и обходителен. Считал, что узнав о том, что свадьба Князева — решенный вопрос, я переметнусь на его сторону и стану мстить Елисею вместе с ним. Но мне отчего-то подобное даже в голову не пришло.

— Тогда почему до сих пор смотришь на него как влюблённая идиотка? — Тим цедит слова сквозь стиснутые зубы. — Почему продолжаешь заглядывать ему в рот? Почему ищешь одобрения этого утырка?

Пальцы сжимаются до того, как я успеваю подумать. В следующее мгновение мой кулак с силой врезается в Шестакова. Второй, всё ещё забинтованной рукой я за шиворот притягиваю его к решетке:

— Не смей говорить о нём в таком тоне, — шиплю я, приблизив лицо Тимура к своему. — Я дала тебе лишь одно обещание — вытащить из изолятора. И когда я это сделаю, Тим — мы разойдёмся.

Вот она — прежняя Ниса. Она никогда не давала в обиду ни себя, ни тех, кто был ей дорог. Вряд ли Шестакову больно, а вот я оцарапала о решетку костяшки правой руки. Он хрипловато усмехается. И всё же мой удар вышиб воздух из его лёгких и расставил точки над «ё» в наших отношениях.

— Ты всё ещё мой адвокат, — выдыхает он, обдав меня ароматом мяты и табака. — Мы разойдёмся только тогда, когда я тебя отпущу. Пусть даже ты выбрала неправильную сторону, Романова.В очередной раз.

— Когда ты притворялся моим другом было веселей. — Я разжимаю пальцы и отхожу на шаг, чтобы обезопасить себя от ответного удара. — Тебе не кажется, что если никто не хочет принимать эту твою сторону, то дело не во мне, а в тебе самом? Ты сам не знаешь, что тебе нужно Тим. Не важно даже, причастен ли ты к организации «Капитала будущего», потому что всё, что с тобой происходит, ты заслужил!

Слова вырываются сами собой. Слишком уж Тим меня разозлил. Я тяжело дышу и сжимаю кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не врезать ему ещё раз, но понимаю — не стоит. Нужно контролировать эмоции. Глаза Шестакова тоже сверкают. Раздуваются крылья носа. Губы искривила неприятная усмешка.

— Возможно.Но ты тоже заслужила то, что происходит с тобой,Ниса, — тихо произносит он, и на этом мы расходимся, обозлённые и разочарованные.

Больше всего раздражает понимание того, что Тимур прав. Каждый из нас заслужил то, что имеет. Он — изолятор, а я — одиночество. Но он прав не только в этом. В том, что я выбрала сторону Шестаков тоже разобрался раньше меня. Елисей — моя сторона. Я слишком сильно люблю Князева, чтобы ему противоречить. И из всего многообразия мыслей, успевших обосноваться в голове, больше всего мне отравляет жизнь та, что я умудрилась его разочаровать. Снова.

20 июня, пятница

READYFORWAR—Neoni,UNSECRET

К суду подъезжаю минут на сорок раньше необходимого. Парковка еще полупустая, но я останавливаю Харриер не на ней, а на обочине. Импровизированный наблюдательный пункт позволяет видеть каждую из подъезжающих машин. Я смотрю на дорогу и жду, пока тянется цепочка из разноцветных джипов, седанов, хетчбэков и универсалов.

Знаю, что Князев заметит, когда будет проезжать мимо — у меня же с некоторых пор не машина, а передвижной рекламный щит. Но остановится ли? После вчерашнего может проигнорировать и сделать вид, будто мы незнакомы. Лис мастерски умеет изображать равнодушие, когда ему этого хочется. Знает, что оно ранит куда сильнее злости, ярости или обидных слов. Это делает ожидание тревожным и напряженным. Солнечные лучи такие ослепительные, что я опускаю козырек, но глаза всё равно начинают слезиться. Прозрачная пелена жжет и делает всё вокруг бесформенным и ненастоящим.

Силуэт белого Прадо тоже расплывчатый. На всякий случай моргаю, чтобы сфокусировать зрение, но даже не глядя знаю, что это тот, кто мне нужен. За столько лет я научилась ощущать присутствие Князева интуитивно: по замершему дыханию, деревенеющим мышцам, учащенному стуку сердца. Зачем мне, спрашивается, этот полезный навык по отношению к мужчине, который через неделю станет официально чужим?

А пока не стал, я включаю аварийные огни и выхожу из машины. Изображаю непринужденность и пристально смотрю на Князева. Гипнотизирую взглядом. Если Лис и сомневается, то совсем недолго — Прадо паркуется рядом.

— Что-то случилось? — обеспокоенно интересуется он.

Я невесело усмехаюсь. В этом весь Лис — он поможет, даже если зол или недоволен. Даже если я в очередной раз его разочаровала. Даже если сам он женится через неделю. И хотя формально ничего не случилось, в глобальном смысле мне нужна его помощь. Отвечаю вопросом на вопрос:

— Можем поговорить?

Елисей бросает взгляд на часы. До заседания тридцать две минуты — много, если не брать в расчет, что за это время нужно признаться в собственных чувствах человеку, которому это совершенно не нужно.

— Говори.

Здесь мы под прицелом множества любопытных глаз. Нельзя касаться Князева. Нельзя тянуться за поцелуем. Нельзя даже смотреть слишком откровенно. Стратегическая и тактическая ошибка. Но кто знает, когда появится новый шанс для разговора, а после судебного заседания может стать поздно.

— Хочу, чтобы ты знал, почему я ввязалась в защиту Шестакова. — Отвожу взгляд, потому что какой бы ни была решимость, говорить о причинах некоторых импульсивных поступков слишком сложно. —Из-за тебя. Все эти десять лет мне настолько сильно тебя не хватало, что Тиму достаточно было озвучить твою фамилию, чтобы я приняла решение. И чем бы всё это ни закончилось, я не жалею. Потому что защищая Шестакова я могу быть рядом с тобой. Хотя бы так.

Заставляю себя посмотреть ему в глаза, чтобы встретить лицом к лицу взгляд, полный удивленного недоверия. Я ведь только что душу перед ним наизнанку вывернула, разве что о любви не сказала. Но о любви говорить нельзя — слишком велик шанс получить в ответ «а я тебя больше нет».

— Ты это умышленно делаешь, Романова? — тихо спрашивает Лис, скрещивая руки на груди.

Солнце золотит медь в его волосах и играет бликами на стеклах очков. Хочется коснуться скептически сжатых губ кончиками пальцев, провести линии по созвездиям веснушек на щеках, поцеловать, чтобы обозначились ямочки улыбки. Настолько невыносимо, что я сцепляю ладони, запретив им жить собственной жизнью. Не выдержав, опускаю взгляд на плечи Князева, обтянутые белой рубашкой.

— Что именно?

— Выводишь меня из равновесия перед важным судебным заседанием, — объясняет он.

Лис считает это ходом, но это искренность. Просто я не могу по-другому. Если кто-то и заслуживает доверия, то именно он:

— Нет, Князев.Я пытаюсь вернуть равновесие себе. Хочу быть с тобой честной. Мне плохо от того, что ты считаешь, будто Тим значит для меня слишком много. — Слова сыплются порывисто, на одном дыхании: — Защита Шестакова — просто работа. Не смешивай её с моими чувствами к тебе — их она не касается.