— Расстались мы со скандалом, — продолжает она, немного расслабившись, — и последние несколько лет то сходились, то расходились снова. Во время очередного разрыва мне предложили дать показания, подтверждающие причастность Тима… подсудимого Шестакова к мошенничеству.

— Кто именно? — с нескрываемым скепсисом перебивает Позднякова.

— Сотрудники федеральной службы безопасности. — Ирка без страха смотрит на судью.

Она понимала, на что шла, являясь сюда и рассказывая правду. Вчера я подготовила Косю настолько, насколько это вообще возможно. Убедила в том, что если Тим и правда виноват, то это доказали бы и без неё. Но кроме её слов иных доказательств, подтверждающих его вину действительно нет.

— И вы так просто согласились дать показания, которые сейчас называете ложными? — хмыкает судья. — Вам известно, что за подобное предусмотрена уголовная ответственность?

— Известно. — Ирка решительно кивает, потому что этот вопрос мы тоже с ней уже обсудили. — Соглашаясь, я была очень обижена. И меня убедили в том, что Тимур виноват, поэтому я подтвердила то, что сказали подтвердить. Тим, может, и не святой, но несправедливо привлекать человека к ответственности за то, чего он не совершал.

В зале устанавливается напряженная тишина. Кося говорит искренне, от души. После нашего разговора вчера вечером она действительно так считает. Потому что я её убедила. Но права ли я была, надавив на неё и заставив сделать этот выбор? Ответственность за него, неожиданно тяжелая и неприятная, теперь легла на мои плечи. Иркин голос, высокий и пронзительный, звенит в зале заседаний:

— Я ошиблась и была неправа, Ваша честь. И если нужно нести за это ответственность — готова её нести. — После этих слов она бесстрашно оборачивается к Тиму и добавляет: — Прости меня, Мур. Мне жаль, что я доставила тебе столько проблем. Я пытаюсь всё исправить, как видишь.

Извинения выходят неуклюжими. Шестаков с усмешкой кивает — подтверждает, что он их принял. Но этого мало. К тому же, в допрос активно включается Князев, задавая каверзные вопросы по тем показаниям, которые Ирка дала во время следствия. В отличие от судьи Поздняковой он не просто читал их, а изучил досконально, подметив даже самые незначительные детали и теперь цепляется к каждому слову.

Итог у заседания неоднозначный. Когда судья объявляет перерыв до завтра, Константиновская выглядит измотанной и то и дело несмело поглядывает на Тима. Шестаков, наоборот, на неё не смотрит. Прежде, чем в сопровождении приставов покинуть зал, он негромко просит меня навестить его в изоляторе.

На лице удаляющейся в свой кабинет Поздняковой блуждает задумчивое и выражение. Я не раз видела такое у отца — оно означает, что нам с Косей удалось посеять в голове судьи зернышко сомнения. Это — тоже результат и пока даже его достаточно. Только Лиса убедить не удалось — собирая со стола документы в коричневый кожаный портфель заместитель прокурора хмурится. Уходя к лифтам, я жду, что он догонит меня, чтобы продолжить вчерашний разговор, но Князев не оправдывает ожиданий. Вместо этого он догоняет Ирку и что-то говорит ей, негромко и серьезно. Убеждает в чём-то, склонившись к ней и легко касаясь ее локтя. Кося неуверенно, но эмоционально отвечает что-то, но слов на расстоянии не разобрать. Наверное, он понял, что меня отчитывать бесполезно и пытается отчитать Константиновскую. Пусть так.

И всё же, мне отчего-то неспокойно. Хочется самой поговорить с Лисом, но уверенности в том, что сейчас мы сумеем о чем-то договориться у меня нет. Он ведь скажет, что я неправа и что мне не следовало мешать его планам упечь Тима за решетку. Но разве его справедливость — вот такая? Или Князев, после стольких лет работы в прокуратуре стал рассуждать так же, как и Костя? Говорят ведь, что для правоохранителей профессиональная деформация — одна из издержек профессии. Что из системы, как из бурной реки, никому не удаётся выйти сухим. Что понятие о правосудии искажается и в любом человеке получается разглядеть преступника. Или у Князева личные мотивы?

Я продолжаю размышлять об этом по пути в изолятор, когда меня отвлекает звонок от Ксюши:

— Рада, что ты наконец обо мне вспомнила, — язвлю я, кнопкой мультируля подключив звонок к громкой связи.

— Извини. — По тону слышу, что подруга смущена и первоначальное решение ругаться с ней испаряется, сменившись желанием выслушать:

— Рассказывай, что у тебя случилось?

— Я помирилась с Крапивиным. — Отвечает Полуянова коротко и будто бы нехотя, а потом многозначительно добавляет: —Сильно помирилась.

— Ммм… — Я понятливо усмехаюсь и надеваю солнечные очки — погода сегодня по-настоящему летняя. — Настолько сильно, что предпочла посвятить примирению весь вчерашний день и половину сегодняшнего?

— Угу. Были бы судебные заседания, я бы, конечно, не стала их отменять, но следственными действиями иногда можно пренебречь и перенести. Ты просто представить себе не можешь, каково наконец найти общий язык с человеком, с которым десять лет висела гнетущая недосказанность…

Если бы Ксенька только знала, как хорошо я её понимаю… Мы ведь с Князевым тоже нашли общий язык, хоть и ненадолго. Но помимо той самой недосказанности между нами висит дело Шестакова, обещание, излишне любознательный ребенок и свадьба Князева. Если бы не этот внушительный перечень препятствий, мы с Елисеем тоже могли бы мириться сильно-сильно и долго-долго, забыв о работе, планах, судебных заседаниях и всём остальном. В силе, количестве и продолжительности таких примирений мы могли бы посоревноваться с Ксенькой и Киром.Если бы.

Приходится сильнее сжать руль, чтобы сосредоточиться на дороге и прогнать из головы непрошенные картинки, любезно подкинутые воспаленным подсознанием и фантазией.

— Рада за вас, Ксюш. Надеюсь, у вас сложится, — искренне желаю я, понимая, что будет совсем неплохо, если из нас двоих сложится хоть у кого-то, даже если этим кем-то буду не я.

Потому что когда в жизни происходит апокалипсис, рушатся планы и мечты, сожжена гавань с надеждами, а всё вокруг кажется серым и беспросветным, даже маленького чужого успеха достаточно, чтобы понять, что мир вокруг еще не окончательно безнадежен.

Припарковав Харриер у полиции, я заканчиваю разговор. Выхожу, почти не замечая взглядов, которые моя машина с розовыми буквами на капоте с некоторых пор неизменно вызывает у окружающих. Вот только держать голову гордо поднятой с каждым днем получается всё сложней. Слишком уж я запуталась. Мысли смешались в бурлящий коктейль, с каждым днём все больше напоминающий «коктейль Молотова». Очень сложно вычленить из него что-то одно и понять, что именно отравляет мою жизнь больше всего остального. Мне бы сесть и подумать в тишине, разобраться в себе, рассортировать собственные чувства. Но вместо этого я иду в изолятор к Тимуру, чтобы запутаться еще больше.

Потому что теоретически Шестаков должен быть доволен — всё ведь идет по плану. Он наконец узнал имя того, кто его подставил, но Тим, оказавшись в узкой камере слежки, смотрит на меня с мрачным неодобрением.

— Что-то не так? — Я удивлённо поднимаю брови. — Ты ведь получил что хотел.

— Что именно? — щурится Тимур. — Помнится, я хотел выбраться из изолятора, а я всё ещё здесь.

С последней нашей встречи что-то изменилось в его поведении. Шестаков холоден и кажется даже зол. Он больше не стоит у решетки, не тянется ко мне, а наоборот, подпирает противоположную стену, стараясь быть как можно дальше.

— Ты получил засекреченного свидетеля, — напоминаю я, скрывая возмущение. — И Кося даже извинилась перед тобой.

Хочется высказать ему всё. О том, что у Ирки были все основания обижаться, о больном Всеволоде, который по его вине растет без отца, хотя, судя по всему, Тим мог помочь финансово и оплатить дорогостоящую операцию. Но я молчу, потому что пообещала Константиновской не вмешиваться.

— Извинилась. — Тимур кивает, а когда я в очередной раз напоминаю о том, что он обещал, не обижать Ирку после её признания, нехотя кивает снова.