— Какого чёрта ты в это влезла, Романова? — приглушённо рычит Князев, пользуясь подобием конфиденциальности.

Романова. Я снова Романова, а он снова смотрит на меня вот так — сверкая глазами. Снова злится и считает, что моё появление в его жизни принесёт с собой ворох проблем.Как вышло, что спустя десять лет мы вернулись к тому, с чего когда-то начали?

Произношу, отводя взгляд:

—Это моя работа.

Будь наше уединение абсолютным, Елисей, наверное, встряхнул бы меня за плечи — слишком красноречиво он сжимает кулаки, чтобы сдержаться от этого порыва.

— С каких пор твоей работой сталозащищать Шестакова?

Парень с глазами цвета бутылочного стекла и вечно взъерошенными рыжими вихрами превратился в мужчину. Красивого, ухоженного, холеного, в брендовых очках и с модно-уложенными волосами. Веснушек на загорелой коже почти не видно. Но пахнет он так же.

Стараюсь не смотреть на Князева. Не думать,какимон стал. Не представлять, «что было бы если». Вместо этого я злюсь, причём так сильно, как не злилась уже давно. Лучшая защита — это нападение. Всегда. Это правило ещё ни разу меня не подводило.

—Людей, — щурюсь так же недовольно, как и мой собеседник. Взяв эмоции под контроль, дерзко вскидываюсь: — Я защищаю людей, Князев. Ты — обвиняешь, а я — защищаю. Шестаков — тоже человек. А со вчерашнего дня — мой клиент.

Он замирает на мгновение и злость в зелёных глазах сменяется досадой. Может, тоже о прошлом вспомнил. Может, жалеет о том, что наш первый после десяти лет разлуки разговор получился таким. Может, я его ранила своими словами. Не стоило. Откуда ему знать, что я не на него злюсь, а в первую очередь на себя и на своевольного Шестакова?

— Послушай… — миролюбиво начинаю я, и в этот момент секретарь приглашает участников вернуться в зал и разговор на этом обрывается.

Пока мы шагаем по коридору, Князев ворчит:

— Я ведь просил тебя держаться от него подальше, Ниса.

Просил. Но это было так давно. Все просьбы, обещания, желания и мечты остались в прошлом. Навсегда. Словно шахматные фигуры, захлопнутые в деревянной коробке.

В зал мы оба возвращаемся одинаково раздражённые. Лучше было Князеву вообще не возвращаться. Лучше было не влезать в это дело. И лучше нам было вообще не разговаривать, чемвоттак.

И пока Позднякова зачитывает отказ в удовлетворении ходатайства, Тим за моей спиной шепчет:

— Вот теперь можешь откладывать следующее судебное заседание для ознакомления.

Я не отвечаю, и Шестаков принимает молчание за согласие. А когда судья оглашает решение полностью, поизношу:

— Ваша честь, прошу отложить следующее судебное заседание и дать мне время для ознакомления с материалами, потому что я вступила в дело только вчера.

Позднякова поправляет судейский воротничок, словно ей внезапно стало жарко, но высказать своё мнение не успевает, потому что первым его высказывает Князев:

— Возражаю, ваша честь, избранная подсудимым позиция защиты, связанная в том числе с частой сменой адвокатов, свидетельствует о попытке затянуть рассмотрение дела. Мы можем начать оглашать обвинение, как раз адвокат подсудимого Шестакова ознакомится в процессе.

И несмотря на то, что уверенность в его тоне заставила засомневаться даже меня, судья с сожалением качает головой:

— К сожалению, отказать во времени для ознакомления не получится. И дело объёмное, поэтому отложиться придётся на несколько недель, — заметив, что Тимур при этих словах с довольным видом показывает прокурору средний палец, Позднякова возмущённо цыкает и добавляет: — Елисей Викторович, если хотите, я могу занести оскорбление в протокол и предоставить вам возможность привлечь подсудимого Шестакова к дополнительной ответственности в рамках закона.

— Не нужно. Во-первых, он и без того получит своё, а во-вторых, я найду массу более приятных и полезных занятий, вместо того чтобы разводить бюрократию из-за одного дурака.

Тимур закатывает глаза и получает новое замечание:

— Это не значит, что нужно прекращать мои заседания в цирк, Шестаков! В конце концов, найдётся кто-то, кому ваше позёрство встанет поперёк горла.

— Это не цирк, ваша честь, — ухмыляется Тим. — Это эндшпиль[1], когда на поле остались только чёрный и белый король.И королева, судя по всему… розовая.

Позднякова смотрит с недоумением, решив, видимо, что Князев в словах про дурака не преувеличивал, а даже слегка приуменьшил. И полный зал присутствующих, наверняка, с ней согласен. Но те, кому фраза предназначалась, поняли. Ловлю напряжённый взгляд Елисея, прежде чем вызывающе заявить:

— Ваша честь, вы можете назначить рассмотрение на начало следующей недели. Я изучу дело за выходные. И если не поступит заявлений от иных участников, мы будем готовы к оглашению обвинения.

Тим прав насчёт эндшпиля. В нём нас осталось трое.

И на этот раз каждый сам за себя.

[1] Эндшпиль — заключительный этап шахматной партии, в котором на доске остаётся мало фигур.

30 мая, пятница

Paint It, Black V2 (RS Cover) — AG, MILCK

— Ты что о себе возомнила, Романова? — На этот раз в Тиме нет ни капли того ленивого, наигранного спокойствия, которое он демонстрировал мне вчера.

Сегодня Шестаков гневно сверкает глазами и излучает недовольство. Он больше не напоминает зверя, заманивающего в ловушку добычу. Теперь он похож на другого зверя — разъярённого в клетке: сунь палец — сожрёт. Но я и сама могу его сожрать, так что клетка защищает не только меня от него, но и его от меня. Изображаю удивление и искреннее участие:

— А что не так, Тимурушка? Неужели не понравилось, когда я поступила не так, как ты себе распланировал?

— Ты должна делать то, что я тебе говорю! Кто платит — тот и музыку заказывает!

Шестаков — не первый, кто делает подобную ошибку, и донести до него суть даже по-своему приятно. Скалю зубы в очень отдалённом подобии улыбки и принимаюсь за объяснения:

— Ты заблуждаешься в природе наших с тобой отношений, Тимур. — Резко шагаю к разделяющей нас решётке. — Ты не мой работодатель или начальник.Я оказываю тебе услуги, а ты их оплачиваешь. И если продолжишь в том же духе, наше сотрудничество закончится так же быстро, как и началось.

Шестаков самодовольно скрещивает руки на груди:

— Адвокат не может отказаться от защиты, Ниса, так что на такой исход даже не надейся.

— О, поверь, Тимур, — мой тон такой слащавый, что сводит скулы. — Я в состоянии сделать так, чтобы ты самочень сильно захотел отказаться от меня. И в твоих же интересах не проверять, как именно. Поэтому либо ты отныне согласовываешь свою позицию со мной, либо начинай подыскивать себе другого защитника. Уверена, Суходольский тебе поможет.В очередной раз.

Сказанное не вызывает у Шестакова восторга, и почти минуту мы сверлим друг друга взглядами в мрачной тишине слежки. После окончания судебного заседания пришлось потратить пару часов, чтобы дождаться, пока моего подзащитного вернут в стены изолятора, но без этого разговора было не обойтись.

— А что будет, если я стану тебя слушать, Ниса? — наконец, любопытствует он с сомнением.

— Ты ведь хотел выйти из изолятора? Я постараюсь сделать так, чтобы меру пресечения изменили на домашний арест.Дам тебе обещание. Но взамен мне нужна будет полная согласованность действий.

— А тебе правда под силу изменить меру пресечения? — Тим скептически хмурится, но после моего кивка продолжает: — Хорошо. Можешь считать, что ты меня уговорила. И как ты собираешься это сделать?

Вообще-то, с обещанием я немного поторопилась. Но то, что Шестаков взамен обязался не вставлять палки в колёса — уже результат.

— Изучу дело и сообщу. Но ещё один приступ самодеятельности, и мы разойдёмся, Тимур.

— Мы никогда не разойдёмся, Ниса. — Тим успокаивается так же быстро, как и разозлился, с усмешкой опирается плечом о решётку: — Знаешь, все эти годы мне казалось, что из жизни исчезла какая-то глобальная цель, пропал смысл. А теперь, с возвращением Князева и твоим вступлением в мою защиту, я снова ожил.