Ночь обещает быть долгой.

[1] Неглект — пренебрежение потребностями другого человека.

[2] Харассмент — домогательство.

5 июня, четверг

EMO —Promises

— В твоей машине пахнет… жвачкой? — бормочу я, когда Лис садится за руль.

Могла и не спрашивать, слишком легко угадывается аромат, который рецепторы в темноте воспринимают ярко и остро. Это не просто жвачка, а именно такая: сладкая и розовая, какую, сколько себя помню, привыкла жевать я сама.

— Рад, что выпивка ещё не полностью отбила тебе обоняние, Романова, — со смешком поддевает Князев, неторопливо заводит мотор, переключает рычаг коробки передач и выезжает с обочины на дорогу.

Я провожаю собственную машину печальным взглядом. Возвращаться за Харриером придётся завтра с утра. Князев прав, садиться за руль в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь — не стоит, даже ему назло, поэтому я устало прикрываю веки и прислушиваюсь к музыке. Негромко играет Promises, в моём плейлисте тоже такая есть. Тело расслабленно растеклось по пассажирскому сиденью и не желает не только шевелиться, но и разговаривать. Тем не менее говорить придётся, поэтому нужно собраться с мыслями, сфокусировать внимание и подобрать правильные слова для того, чтобы объяснить Лису причины своего исчезновения десять лет назад. Начинаю с малого, не открывая глаз заявив:

— Мне нужен кофе.

— Что ещё? — Голос собеседника привычно спокойный и сдержанный, но он выдаёт нетерпение, добавив: —Единорог? Пыльца фей? Подснежники? Ретроградный Меркурий?

Видимо, даже он за десять лет устал ждать. Я усмехаюсь:

— Только кофе. А ещё… — Новая идея возникает в одурманенной алкоголем и близостью Князева голове одновременно с тем, как слова срываются с губ: —Отвези меня в старую музыкалку.

Какое-то время Елисей молчит. Может, переваривает услышанное, а может, просто занят формулировкой тактичного отказа, чтобы он мата не содержал. И всё же, то ощущение возврата к прошлому, которое мы оба испытали, снова оказавшись в школе, ещё не отпустило ни его, ни меня. Потому что Князев неожиданно для меня, а, возможно, и для себя самого, соглашается:

— Хорошо. — А потом просит, остановившись у окошка автокафе: — Два американо, пожалуйста.

— Один из них с Бейлизом, — оживляюсь я, открыв глаза, но Лис бросает на меня такой взгляд, что повторять просьбу я не решаюсь.

И заполучив требуемый кофе, молча пью, пока белый Прадо мчит нас по ночному городу — такому маленькому и такому родному. С клумбами под окнами домов. С неработающим светофором. С уютными огоньками в окнах серых панельных многоэтажек. С фонарями, горящими через один. С тех пор как я переехала к Невзорову, в старом городе появляюсь редко, и только теперь осознаю, что соскучилась.

Я ведь знаю здесь каждый дом, каждый поворот, каждую трещину асфальта, потому что столько раз ноги сами приводили меня к развалинам музыкальной школы. В разные моменты жизни: когда было плохо, когда терзали сомнения, когда случалось что-то радостное — я всегда оказывалась здесь. Сама собой, как по волшебству.

— Давно здесь не была? — интересуется Князев, паркуясь у забора из проржавевшей металлической сетки.

Можно и так сказать. В последний раз я приходила после того, как сбежала со свадьбы с Семеновым. Размышляла о собственных ошибках. О своей уязвимости и о моменте, с которого жизнь стала казаться мне серой и беспросветной. О необходимости сделать аборт, на который, к счастью, так и не решилась. Об этом я Лису точно не расскажу, поэтому просто отзываюсь коротким эхом:

—Давно. — Горячий и крепкий кофе подействовал — прояснил сознание и рассеял алкогольную пелену. Я оставляю его в подстаканнике между сиденьями и щёлкаю дверной ручкой. — Пойдём.

Не дожидаясь ответа, выхожу в ночную прохладу и тишину, нарушаемую лишь звуком работающего мотора и мерным писком датчика открытой дверцы.

— Мы так не договаривались, Романова. — Вынужденный выйти следом за мной, Лис хмурится. — Я сказал, что отвезу тебя, а не отправлюсь вместе с тобой в давно заброшенное здание, чтобы в темноте ломать ноги.

— Во-первых, если не хочешь идти, я вполне справлюсь и без тебя, — решительно заявляю я, вытаскиваю из сумочки телефон и, смахнув с экрана десяток уведомлений о звонках от Яра, включаю фонарик. — Во-вторых, если уж возвращаться к прошлому, то с полным погружением. А в-третьих, ты говорил, что тебе нужны ответы, Князев.Ты передумал?

Знаю, что он пойдёт следом и удовлетворённо хмыкаю, когда замолкает мотор машины, пиликает сигнализация, а к полосе света от моего фонарика присоединяется ещё одна.

— Ты ненормальная, — констатирует Елисей, и, кажется, сейчас это вовсе не комплимент.

С улыбкой шагаю впереди по высокой траве, распугивая семейства кузнечиков, которые только начали свой концерт. Пахнет летом.Почти как от Князева, но не так. Пожалуй, насчёт того, что проберусь в развалины музыкалки одна, я погорячилась — на высоких каблуках и в узкой юбке — это то ещё испытание. Лис пару раз, чертыхаясь, в последний момент подхватывает меня под локоть, не позволяя упасть, но, едва отпускает, я спотыкаюсь снова.

Добравшись до узкой дыры в заборе, осторожно протискиваюсь в неё, словно эквилибристка цирка, пролезающая в узкий огненный обруч. Князеву, который в последний раз проделывал это, будучи гораздо меньших размеров, приходится несладко. Он всё же задевает плечом острый край, судя по недовольному шипению и треску рубашки. Я не комментирую и надеюсь, что в темноте мою улыбку не видно.

Пересекаются полосы холодного света фонариков. Шуршит под ногами трава и гравий. Стрекочут те кузнечики, которых мы ещё не потревожили, а старая музыкальная школа молчаливо взирает на нас чёрными провалами окон, когда пробираемся внутрь. Двадцать лет назад, в одночасье обрушившись наполовину, она связала нас с Лисом невидимыми верёвками, приклеила друг к другу суперклеем, сшила крепкими, неразрывными швами. Немудрено, что сейчас, нас обоих тянет сюда как магнитом.И точно так же тянет друг к другу.

— Осторожней, — Князев в очередной раз ловит меня на ступеньках, когда я оступаюсь, неровно поставив подошву туфли на какой-то камень.

Под ногами белеют выцветшие нотные листы и сверкают осколки стёкол — в неровном свете фонариков они кажутся драгоценностями, рассыпанными из разворованного пиратского клада. Я восхищена и иду затаив дыхание, а мой спутник хмурится. Он высвечивает фонариком торчащие из стен куски арматуры, дыру в полу коридора второго этажа, сломанные рамы, шрамами исполосовавшие окна. И всё же, несмотря на недовольство, Князев поднимается по лестнице вместе со мной. Терпение и выдержка всегда были его суперспособностью.

— Я и забыла,какздесь, — негромко вырывается у меня, когда, оказавшись на крыше, мы оба замираем, снова нырнув в воспоминания.

Сознание на повторе воспроизводит обрывки разговоров из прошлого, взгляды, прикосновения. То, как в день Последнего звонка мы вдвоём встречали на этой крыше рассвет, но прозевали его, увлёкшись поцелуями и ласками, а потом уснули под утро на сложенных пледах. Это одновременно и восхитительно, и больно. Я даже дыхание задерживаю, поддавшись этим противоречивым и ярким ощущениям.

Там, под нами, раскинулся старый город — он сияет огнями, словно ненастоящий. Ветер разметал по небу тучи, позволив полной луне и звёздам залить крышу старой музыкалки голубоватым светом — фонарики теперь почти не нужны. Всё вокруг кажется сном, даже ущипнуть себя хочется.И прикоснуться к Князеву. Просто прикоснуться, чтобы удостовериться в том, что он не исчезнет, если я вдруг нечаянно моргну.

— Давай потанцуем? — предлагаю я, резко обернувшись.

Лис тоже молчит и смотрит на город пустым, невидящим взглядом. Догадываюсь, о чём он думает. О том, что в последний раз был здесь уже после моего исчезновения. Когда прилетел сразу же после поступления, чтобы найти меня. Я знала об этом и смотрела со стороны, разрываясь от желания подбежать к нему и всё рассказать. Но не стала. Может, зря, может, нет — теперь уже не понять.