Лис хмурится и качает головой, поэтому я вынуждена уверенно добавить:

—Я на твоей стороне. Всегда.

Разглядываю край шрама и кусочек татуировки, выглядывающие из-под ворота рубашки. Теперь, при ярком дневном свете видно, что там цифры — такие мелкие, нужно наклониться ближе, чтобы рассмотреть. Или расстегнуть рубашку. Но вряд ли сейчас это уместно.

На мгновение губы Лиса дрожат в еле-сдерживаемой улыбке. Каким бы спорным ни был статус наших нынешних отношений, услышанное ему приятно. Князев кивает, принимая ответ, но тут же любопытствует:

— И чего ты хочешь сейчас?

— Выполнить обещание, данное Тимуру, — честно признаюсь я, но о том, что после этого планирую отказаться от его защиты не говорю — хватит откровенностей для одного утра.

— Обещание глупое и легкомысленное. И ненужное. И опасное. — Лис вздыхает, но потом склоняет голову. —Ладно. Только будь осторожна, Ниса-киса.

Я всё же поднимаю на Князева взгляд и какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Улыбки на его губах больше нет, но она спряталась где-то в зелени глаз. И теперь даже без прикосновений и поцелуев я ощущаю тепло и трогательную щемящую нежность. Такую, от которой задохнуться можно. Ледяная стена между нами растаяла. Мы заключили молчаливый договор, отделяющий чувства от работы. Теперь будучи на разных сторонах баррикад по делу Тимура, мы всё равно заодно. Именно этого ощущения мне так не хватало и губы всё же расплываются в улыбке, которую я, в отличие от Князева, не собираюсь сдерживать.

— Осторожней с эмоциями, — хмыкает Лис и закатывает глаза. — Ты же не хочешь, чтобы кого-нибудь из нас отвели от дела?

— Не хочу. — Я киваю, но сохранять выражение лица серьезным никак не получается.

В противовес сказанному, Князев сам ловит мою руку за запястье, осматривая ссадину на выступающих суставах, которую я заработала вчера, ударившись о решетку изолятора. Он не комментирует, ограничившись многозначительным покачиванием головы.

От этой демонстрации новой грани его «небезразличия» настроение внезапно подскакивает до запредельно хорошего уровня, хотя Лис ведь даже не сказал мне ничего.Зато я сказала. Иногда для того, чтобы стало легче, нужно просто открыться. И, может мне только кажется, но легче стало не только мне, а нам обоим. Настолько, что перед тем, как уйти, я шутя бросаю:

—Отмени свадьбу, Князев.

Знаю, что он ответит отказом. Но эта фраза, кажется, скоро заменит нам традиционные приветствия и прощания. Действительно, Князев ожидаемо произносит:

— Не отменю.

Говоря это, он тоже не выдерживает и обворожительно улыбается, почти как раньше. Мы оба перепарковываем машины поближе ко входу и до судебного заседания больше не произносим ни слова. Но ощущение поддержки — надежной и несокрушимой, осело в груди теплом и светом, волной смыло липкую неуверенность и тревогу. Даже дышать стало легче и, хотя стол прокурора находится от адвокатского на противоположном конце зала, мне мерещится аромат моря и нагретого солнцем песка, а сложней всего — оставаться серьезной и не пытаться поймать взгляд своего процессуального оппонента. Потому что поймаю — и мы оба потерпим фиаско.

Но едва начинается процесс, а судья оглашает участников, Лис поднимается с места:

— Уважаемый суд, истекает срок содержания подсудимого Шестакова под стражей, поэтому у меня есть ходатайство о его продлении.

— Заявляйте, — кивает Позднякова.

Теоретически продление срока — всего лишь процессуальная формальность, но не теперь. После допроса Ирки судья обзавелась определенными сомнениями. И я, и Лис чувствуем — сегодня всё может измениться. Разрешая ходатайство, Позднякова не станет рассматривать дело по существу, но не может не задуматься о том, насколько уместно содержать под стражей того, чья вина фактически ничем не подтверждена.

Князев понимает это не хуже меня и ходатайство заявляет обстоятельно: подробно перечисляет преступные эпизоды, акцентирует внимание на количестве потерпевших и общей сумме причиненного ущерба, рассказывает о серьезности обвинения.

— …учитывая изложенное, прошу продлить срок содержания подсудимого Шестакова под стражей до одиннадцати месяцев.

Закончив свою речь, Лис садится. Убирает в сторону документы. Хмурится. Позднякова тоже хмурится и спрашивает мнение по ходатайству у присутствующих в зале потерпевших. И в отличие от речи Князева, их заявления становятся для меня неожиданностью:

— Прошу отказать в ходатайстве гособвинителя, — заявляет один.

— Ходатайство не поддерживаю, — произносит второй.

— Шестаков зря находится за решеткой, — говорит третий. — Он — не тот, кто похитил наши деньги.

Оставшиеся поддакивают, а те, кто не присутствуют лично, направили в суд письменные заявления и телефонограммы. На лицах Князева и Поздняковой недоумение. Вспомнив об обещанном сюрпризе Тимура, я понимаю кого стоит за это благодарить. Что же, это действительно нам на руку. Я встречаюсь взглядом с Лисом, но вместо ожидаемого недовольства в нём… азарт. Поэтому едва судья предоставляет мне слово, поднимаюсь из-за стола и, озвучив возражения, начинаю опровергать сказанное Князевым:

— … доводы о том, что мой подзащитный может скрыться, безосновательны — он всю жизнь провел в этом городе, имеет социальные привязанности…

— Какие привязанности? — тут же вскидывается Лис. — Он не женат, не имеет детей и вообще кого бы то ни было на иждивении.

— Зато он ранее не судим и длительное время изолирован от общества без прямых доказательств вины!

— Шестаков отказался сотрудничать со следствием и до сих пор не дал показаний. Он, даже находясь за решеткой, умудряется оказывать воздействие на потерпевших, а оказавшись на свободе получит еще большую возможность на них давить!

Объект обсуждения лишь хмыкает за моей спиной, но в спор предпочитает не вмешиваться. Это наша с Князевым битва. Наша партия. Наши ходы. Тим раздражен тем, что его отодвинули за ненадобностью. Позднякова с одной стороны и потерпевшие со свидетелями — с другой, могут лишь наблюдать за нами, словно за игроками в пинг-понг.

— Воздействие не доказано! — легко парирую я. — Участники на ваших глазах добровольно выразили мнение по ходатайству!

— Освобождение Шестакова может повлиять на ход судебного следствия!

— Он уже провел значительный срок в условиях изолятора! Обеспечить безопасность участников и интересы правосудия сможет домашний арест!

Перебрасываясь репликами, мы с Князевым получаем удовольствие от процесса. Как когда-то давно мы поддались атмосфере противостояния ради противостояния, и нам обоим это нравится. Могли ли мы представить такое, когда десять лет назад были в этом же зале нанесвидании?

— …его финансовые возможности и преступные связи позволят ему скрыться от правосудия!

— Мы готовы предложить суду конкретные условия, которые обеспечат соблюдение всех требований, связанных с домашним арестом, и именно эта мера пресечения на данном этапе видится наиболее гуманной и адекватной!

Не так давно я раздумывала над тем, как долго и качественно мы с Князевым могли бы мириться. Препираться мы можем с тем же усердием. Мы теряем счет времени, а Позднякова не останавливает нас до тех пор, пока доводы каждой стороны не заканчивается. Она могла бы, но отчего-то не решилась, и я испытываю к ней за это подобие благодарности. В конце концов, выбившись из сил и сбив дыхание мы вместе с остальными участниками остаёмся в коридоре.

Только что мы спорили, но сейчас молчим. Осмысливаем произошедшее. Ждём решения судьи — именно она должна определить, чьи аргументы перевесили.

— Пусть победит сильнейший? — усмехаюсь я.

В стороне от остальных мы почти наедине. Когда-то здесь же, у ровного строя цветочных горшков, я примеряла Князевские очки и воображала, каким он станет, когда вырастет.Он стал лучше, чем я представляла.

— Пусть, — устало кивает Лис в ответ.

Я уже смирилась с обоими вариантами возможных решений и пообещала себе не обижаться, если суд решит оставить Тимура в изоляторе. В конце концов я сделала всё, что от меня зависело и не давала Шестакову гарантий. К тому же, есть еще апелляция.