Трусики быстро становятся мокрыми от такого трения.

В голове и мыслях сплошная пустота. Лишь желание, подгоняемое пузырьками шампанского, помогало двигаться дальше.

И еще. И еще. И сильнее.

Выгибаюсь в его руках, что продолжают жадно изучать каждый изгиб на моем теле.

Уже не сдерживая себя, кручу бедрами, с каждым разом надавливая все больше. Пульсация между ног сводит с ума.

Я чувствую себя грязной, одержимой и до одури живой.

Толчки его бедер усиливается вместе с поцелуями и абсолютно прозрачными намерениями разорвать друг на друге мешающую одежду.

— Останови меня… — хрипит Дмитрий, поддевая пальчиками тонкую бретельку платья. Та скользит по плечу вниз. Влажные губы оставляют поцелуя прямо на ключице.

С губ срывается очередной неконтролируемый стон, когда своим очередным толчком он ударяет четко по возбужденному пучку нервов.

Он сошел с ума раз просит остановиться!

В голове бьет набатом лишь одна мысль: я хочу его.

Тепло, поднимающееся по телу от низа живота — как наркотик. Остановиться невозможно.

Кусаю губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны.

Дмитрий скользит губами по груди, прямо на тонкой ткани платья, через которую тут же становится ясен сосок.

— Твой отец убьет меня.

— Как хорошо… — совершенно не слыша его слов, хнычу, уткнувшись носом ему куда-то в шею.

Боже… Аромат этого мужчины сводит с ума. Его руки, его тело, весь он.

Начинаю целовать кожу за ушком, не прекращая двигать бедрами.

— Мне тоже… — произносит Дмитрий почти стоном, чуть откидывая голову назад. — Черт, девочка, я тебя испорчу…

Большим пальцем он скользит по лобку и даже через белье находит набухших комок нервов.

Я судорожно вдыхаю воздух.

— Пожалуйста… — прошу о чем-то, понимая, что для взрыва остаются лишь несколько хороших толчков.

Вдруг Дмитрий слегка отстраняет меня от себя.

— Кристина, ты пьяна, — голос звучит рвано, тихо от тяжелого дыхания.

Смотрю на него в упор затуманенным от возбуждения взглядом и не понимаю, чего он добивается.

— Ты тоже…

Он сжимает челюсти, продолжая держать меня за предплечья.

— На утро ты будешь об этом желать и ненавидеть меня.

— Не буду, — качая головой. Пальчики играют с воротом его рубашки и расстёгивают первые пуговицы. — Точно не об этом и не о том, что ты стал моим первым…

Тянусь к нему за новым поцелуем, но Дмитрий уворачивается и вновь отстраняет от себя.

— Что? — он по-прежнему тяжело дышит. — Первый? — А я его не слушаю, продолжая и дальше расстёгивать рубашку. Это похоже на опьянение от алкоголя, только намного сильнее и опаснее. Успеваю разделаться еще с двумя пуговицами, как Дмитрий перехватывает меня за запястья. — Кристина, стой! Ты девственница?

— Это имеет какое значение?

Дмитрий закрывает глаза, делает тяжелый протяжный выдох. А следом открывает их и смотрит прямо на меня. Что-то поменялось в его взгляде… За считанные секунды ушла вся игривость, похоть.

— Я бы мог трахнуть тебя на этой скамейке, и я, блять, хочу этого, но вы, девушки, народ сентиментальный. Для тебя это первый раз. Он должен быть в правильном месте, с правильным человеком, — с нажимом в голосе говорит он.

Для меня медленно доходят его слова. Алкоголь дает о себе знать.

— Хочешь сказать, ты не тот человек? — спрашиваю с обидой в голосе.

— Тебе лучше вообще со мной не связываться. Я — самый худший вариант.

— Я так не думаю, Дим, — тянусь к нему, обхватывая шею.

Он отворачивает голову.

— Слезь с меня.

От холода и резкости в его голосе замираю. Руки падают тяжелым камнем вниз. Еще доли секунды не верю в услышанное.

— Что? — произношу шепотом.

Дмитрий стреляет в меня взглядом, от которого внутри все холодеет. Он больше не обнимает меня. Его тело подо мной ощущается, словно статуя, холодный камень.

— Я сказал, слезай, — чеканит он сквозь зубы, — и проваливай к своему папаше!

Это ощущается словно отрезвляющая пощечина.

— Мудак! — Бросаю ему в лицо, резко вставая с его колен.

По щекам бегут горячие слезы.

Как хорошо, что в нашем саду не горят фонари.

Я не раз вспоминала тот вечер.

Помню, что на утро после моего восемнадцатилетия чувствовала себя дико униженной и оскорблённой. Мое юное сердце было разбито и болело так, словно его сжимала чья-то ладонь, вонзая в него острые когти.

Помню, как просыпалась со слезами на глазах и врала маме, отвечая на ее вопрос, почему у меня вечно опухшие глаза.

Помню, как уносила ноги подальше, едва слышала в нашем доме голос Дмитрия.

И так получилось, что в тот вечер, который я запомнила в мельчайших деталях, мы с ним виделись в последний раз.

Вскоре родители продали наш дом. Новость о переезде радовала, особенно мысль, что тот сад и ива со скамейкой больше не будут мозолить мне глаза. Решению родителей значение не предала, а ведь именно тогда у отца уже возникли проблемы с бизнесом.

Которые я теперь разгребаю по сей день…

— Доченька, — окликает мама, несмело коснувшись меня кончиками пальцев, — ты чем-то обеспокоена?

— Нет, — натягиваю на лицо улыбку, — с чего ты взяла?

— Если тебе нужно бежать по делам, я всё пойму.

— Не говори ерунды. Я посажу тебя на самолёт и тогда поеду.

Еще несколько минут мама смотрит на меня, надеясь, что моя маска беззаботности треснет, и я обо всем ей расскажу.

Но череда последних событий заставила меня научиться скрывать свои истинные чувства и переживания.

Дмитрий сдержал слово и перевел мне нужную сумму денег на следующее утро после подписания контракта. Едва протерев глаза ото сна, договариваюсь об маминой операции на сердце, бронирую билеты и все оплачиваю.

И вот спустя какие-то сутки все долги ресторана погашены, а я сижу с мамой в аэропорту, ожидая ее посадки.

Сердце разрывается от понимая, что я не могу находиться с мамой рядом в такое трудное для нее время. Она сама страшно переживает по поводу предстоящей операции, только вида старается не подавать. Однако третья по счету бумажная салфетка, которую она рвет на мелкие кусочки, говорит о многом.

Контракт не позволяет мне покинуть страну, да даже город без сопровождения своего Господина. А Дмитрий с его черствой душонкой точно бы не согласился выделить пару дней в своем плотном графике и полететь в Израиль.

Я даже рада, что рейс задерживают. Это возможность подольше провести время с мамой и плевать на давящие белоснежные стены аэропорта. А еще можно не возвращаться домой, где меня ждет с самого утра странная коробка, доставленная курьером…

— Доченька, может, расскажешь, откуда у тебя появились деньги? — тихонько, словно от этого ее вопрос не будет вызывать у меня нервной дрожи в коленях. — Я же не дура и знаю, что с бизнеса отца ты не могла высосать такую сумму, даже если бы продала ресторан.

Я нервно усмехаюсь.

Кто еще у кого сосет…

— У папы оказались верные друзья, — говорю четко ту информацию, которую маме можно знать. — Дмитрий Крестовский. Ты должна его помнить. Он одолжил мне денег.

Мама хмурится и поджимает губы.

— Просто одолжил?

— Это так удивительно? — уточняю я, удивляясь ее интонации.

— Честно, он мне никогда не нравился, — мама стряхивает остатки салфетки в платок и убирает мусор подальше. Она опускает взгляд. — Точнее, Дмитрий вызывал всегда какое-то двоякое чувство. Не знаю, что произошло у них с твоим отцом, но, после твоего восемнадцатилетия они крупно поругались. Сергей так и не назвал причину, но судя по обрывкам фраз, что я слышала, это было связано с тобой.

Сердце пропускает удар.

Неужели отец видел нас тогда? Или заметил наши недвусмысленные взгляды?

О том, что именно слышала мама, спросить язык не поворачивается.

— Думаю, что ты что-то не так поняла, — тяну, снова улыбаясь.

— Кристина, — твердо говорит она, глядя прямо на меня. — Я просто прошу, чтобы ты была аккуратнее с этим человеком.