— Вот чувствовала же, что раздолбай, — бубню про себя, ругая нового администратора, пока прохожу внутрь, через темный зал к своему кабинету.

Рука на автомате тянется к выключателю.

Свет вспыхивает. Замираю на пороге, не веря своим глазам.

У моего рабочего стола, спиной ко мне, стоит мужчина. Он что-то ищет в ящиках тумбы и вдруг резко оборачивается.

Мир переворачивается с ног на голову во второй раз за этот вечер.

Из-за стола на меня смотрит лицо, которое должно было навсегда остаться в гробу под мраморной плитой.

— Папа?

Яркий свет в кабинете выхватывает мужские черты лица, которые я оплакивала долгие месяцы.

Мы с отцом сидим друг напротив друга, разделенные столом, как пропастью из лжи и времени. Воздух ощущается густым и тяжелым, словно насыщенный невысказанными вопросами.

Не могу оторвать от него взгляд…

В моих глазах, еще влажных от слез, застыли миллион вопросов. Только не один из них не могу озвучить… То ли смелости не хватает, то ли они все кажутся настолько пустыми, что теряют весь смысл.

Пальцы непроизвольно тянутся к нему через стол, чтобы коснуться, убедиться, что это не мираж, не галлюцинация, рожденная стрессом и горем. Вижу каждую морщинку, знакомую родинку под ухом, седину у висков — все те детали, которые с такой болью пыталась забыть. Он был цел. Невредим. И от этого осознания мир терял всякую опору.

— Папа, я не понимаю… — голос срывается, становится хриплым и сдавленным. Слезы подступают снова, комом встают в горле, мешая дышать.

Он смотрит на меня с той самой теплотой, от которой когда-то щемило в груди от счастья. Теперь же эта теплота почему-то обжигает, как лед.

— Так было нужно, — произносит отец мягко, и в этой мягкости сквозит непоколебимая, стальная уверенность.

— Кому нужно? — поджимаю губы, сдерживая истерику, что уже давно рвется наружу. — Мы с мамой были на твоих похоронах! Мы оплакивали тебя! Мама не ела, не спала, так переживала, что у нее давление скакало. Ее сердце могло не выдержать! — почти кричу, захлебываясь горькими слезами.

— Я сожалею, — говорит он.

Но за этими словами не следует ни одного объяснения. Вместо них папа накрывает мою холодную, дрожащую руку своей большой, теплой ладонью.

Прикосновение, которого я так отчаянно жаждала все эти месяцы, теперь вызывает двойственное чувство. Щемящая нежность борется с леденящим душу страхом.

Всхлипываю, не в силах выдержать этот разрыв между любовью и ужасом.

— Мама знает? — спрашиваю тише, пытаясь успокоить дрожь в голосе.

— Нет. И не стоит ее пока беспокоить. Пока я не разберусь со всеми делами.

Отнимаю свою руку, прижимая к груди. Фраза «разберусь с делами» звучит зловеще.

— Это связано с твоим бизнесом? — мой взгляд становится пристальным, изучающим.

Отец стучит ручкой по моему, то есть по своему столу, расслабленно откинувшись на кожаном кресле.

— Можно сказать и так.

— Расскажи мне все.

— Расскажу, — он кивает, даже не смотря на меня. — Обязательно расскажу. Но не сейчас. Почему ты пришла сюда в такой поздний час?

— Планировала переночевать в кабинете, — несмело признаюсь, снова вытирая с лица следы слез. Отчего то мне стало стыдно за эту слабость, за свое бегство.

Отец удивленно приподнимает бровь.

— Почему здесь?

— Я ушла от Дмитрия, и…

— Ушла от Дмитрия, — задумчиво повторяет он за мной эхом. — Это плохо. Но ничего, что-нибудь придумаем.

Сердце пропускает удар.

— Ты знал? — вскрикиваю от шока, парализовавшего на секунду все тело. — Ты знал, что я с ним? Что все это время я была у него?

— Конечно, знал, — он улыбнулся, но эта улыбка не согрела его глаза. Они оставались холодными и расчетливыми. — Я знаю обо всем, что с тобой происходило.

От этих слов по коже побегают ледяные мурашки. Мир рушится окончательно. Оказывается, все это время мой отец наблюдал со стороны, как меня покупают, унижают, ломают…

— И ты позволил всему этому со мной случиться? — шепчу с таким горьким недоумением и болью, что, казалось, воздух в комнате застыл. — Ты смотрел со стороны и ничего не сделал?

— Так нужно было, дочка, — его ответ звучит как аксиома, как непреложная истина, не требующая обсуждения. В нем нет ни капли раскаяния. Отец встает, подходит к шкафу с документами и через несколько минут достает с полки какую-то папку с документами. — Ах, вот они где, — бубнит тихо про себя, но я все равно смогла расслышать. — Ты можешь переночевать у меня. А утром я тебе все расскажу.

Папа открывает дверь и замирает в ожидании, глядя на меня.

Медленно поднимаюсь. Ноги ватные. Внутри все истошно кричит от обиды и предательства.

Какой нормальный отец позволит такое? Почему он не спас меня? Не защитил?

Я глушу в себе голос протеста, и просто молча киваю, соглашаясь на его предложение.

Правда. Мне нужна правда, какой бы ужасной она ни была.

Прохожу мимо него в дверь, чувствуя, как что-то важное и нежное безвозвратно рушится внутри меня, сменяясь холодным, тяжелым камнем.

Сознание возвращается медленно.

Открываю глаза, и на секунду сердце екает от сладкой иллюзии — может, все это был кошмар? Но взгляд падает на высокий потолок с лепниной, на тяжелые портьеры, пропускающие утренний свет, на дорогую, строгую мебель. Не моя комната. Не мой дом.

Еще одна золотая клетка? Словно эхо, проносится в голове. Нет, быть того не может. Это же мой отец — человек, что всю жизнь желал мне только всего самого лучшего и все делал для этого.

Я пошла с ним добровольно и могу уйти в любой момент. Только все это разбивалось о леденящее предчувствие, что двери этого роскошного дома могут оказаться запертыми не только снаружи.

Натягиваю на себя одежду, в которой была вчера, и выхожу в коридор. Мраморная плитка кажется невероятно холодной под босыми ногами. В коридоре стоят двое — высокие, поджарые мужчины в темном, с пустыми, профессиональными лицами. Охрана. Их взгляды скользят по мне, быстрые и оценивающие, без тени интереса или приветствия. Растерянно киваю им, получив в ответ лишь едва заметные кивки.

Воздух звенит немым напряжением. Неужели они меня охраняли?

Снизу доносится знакомый, теплый голос отца. Почти бегу на звук, спускаясь по широкой лестнице.

Отец сидит за огромным столом, уставленным изысканными закусками, и беззаботно поедает свой завтрак. Только вот он был не один.

Справа от него, развалившись в кресле и с насмешливой ухмылкой попивая кофе, расположился он. Эдгар. Мой похититель. Тот, чье лицо врезалось в память гримасой холодной жестокости, а прикосновения оставляли непроходимые синяки.

Замираю на последней ступеньке, словно врезавшись в невидимое стекло. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело. Может, это просто сон? Кошмар? Может, я просто еще сплю? Ведь этот человек просто не может сидеть с моим отцом за одним столом. Щипаю себя за руку со всей силой, но ничего не происходит… Это реальность. Мой взгляд, полный чистого, животного ужаса, метается от улыбающегося отца к спокойному Эдгару и обратно.

— А вот и наша спящая красавица проснулась! — отец замечает меня, его голос звучит легко и непринужденно, будто за столом сидит старый друг, а не человек, угрожавший его дочери. — Присаживайся, дорогая. Ни в чем себе не отказывай.

Ноги ватные. Мне хочется развернуться и убежать куда подальше, но я еще не получила ответы на все свои вопросы. Не моргая и не сводя с Эдгара расширенных от шока глаз, делаю несколько шагов и механически опускаюсь на указанный стул. Эдгар наблюдает за мной с тем же расслабленным, хищным прищуром.

— Папа, что происходит? — мой голос звучит от испуга хрипло, едва слышно.

— А что происходит, милая? — он невозмутимо откусывает кусочек хлеба.

Игнорируя все правила приличия, тыкаю пальцем в сторону Эдгара, не в силах произнести его имя.