На дрожащих, ватных ногах медленно поднимаюсь со стула.

— Я рад, что ты решила дать мне еще один шанс, — его голос, низкий и немного хриплый, звучит в гробовой тишине, как гром. Он делает шаг ко мне. — Понимаю, что и этого не заслуживаю.

По моей щеке скатывается одинокая слеза.

Что я вообще творю? Почему я решила, что главный «злодей» в этой истории — человек, единственный протянувший мне руку помощи в трудный момент?

Не могу этого сделать…

Да, он монстр. Но он — мой монстр. И я никому не собираюсь его отдавать. Даже смерти.

В этот момент до меня с ужасающей ясностью доходит, что натворила.

Я привела Дмитрия сюда. Я привела его на убой.

За моей спиной, из глубины темноты, слышится мягкий, почти неслышный шаг. Отец.

— Это ловушка! — крик вырывается из горла сам собой, хриплый, полный отчаяния и ужаса.

Все происходит за долю секунды, в замедленной съемке кошмара.

Из тени выходит отец. Его лицо искажено холодной яростью, в вытянутой руке безошибочно угадывался тяжелый контур пистолета. Дуло направлено на Дмитрия.

Повинуясь инстинкту, бросаюсь вперед. Не думая, не размышляя. Просто закрываю собой Дмитрия, вжимаясь в его грудь, чувствуя под щекой легкую ткань его рубашки.

На его лице мелькает сначала недоумение, а затем стремительное понимание. Он не отталкивает меня. Наоборот. Его руки обвивают с почти безумной силой. Резко разворачивается своим телом, подставив собственную спину под удар.

Грохот выстрела оглушает. Он разрывает тишину, ударив по ушам и сознанию.

Чувствую, как все тело Дмитрия вздрогнуло от страшного удара. Он издает короткий, прерывистый звук — не крик, а скорее тяжелый, хриплый выдох. Его объятия ослабевают.

Мы падаем на пол. Я затылком ударяюсь о твердый паркет. Мир взрывается ослепительной болью и пронзительным звоном в ушах. Последнее, что вижу перед тем, как тьма поглощает — лицо Дмитрия надо мной, искаженное невыносимой болью, но смотрящее на меня не с упреком, а с какой-то безумной, трагической нежностью.

А потом все исчезает. Только чернота, звон и леденящий ужас от того, что я наделала.

Сознание возвращается медленно и неохотно, пробиваясь сквозь густой, болезненный туман. Первым ощущением становится боль — тупая, разлитая по всему телу, пульсирующая особенно яростно в висках и в затылке. Кажется, будто кто-то тяжелым молотом ударил меня по голове, и эхо этого удара теперь отдается в каждой клеточке.

С трудом открываю глаза. Резкий белый свет заставляет зажмуриться, и я снова погружаюсь в темноту на несколько секунд, пока глаза не привыкают полностью. Передо мной расплывчатые очертания — белый потолок, белые стены, мерцающий экран какого-то прибора. Воздух насыщен стерильным химическим запахом, знакомым и пугающим.

Лежу на жесткой койке, укрытая до подбородка холодным, грубым одеялом. Рядом, спиной ко мне, стоит человек в белом халате. И что-то деловито записывает в блокнот, поглядывая на монитор, от которого тянутся к моей руке тонкие провода.

— Где я? — голос звучит хрипло, чужим, слабым шепотом. Пытаюсь приподняться на локтях, но острая, пронзительная боль в теле заставляет со стоном опуститься назад. Осознание приходит вместе с холодным ужасом. — Я что, в больнице?

Человек в халате оборачивается. У него было усталое, невозмутимое лицо врача, видавшего многое.

— Лежите, лежите, — произносит он монотонно, убирая блокнот в карман халата. — Лишняя активность вам ни к чему. Сотрясение мозга, хоть и не сильное, но все же. В бессознательном состоянии вы провели пять с половиной часов. То, что вы пришли в себя — уже хороший знак.

Его слова доносятся как будто сквозь вату. Пять часов? Сотрясение? Мысли путаются, пытаясь сложиться в картину произошедшего. И вдруг, как вспышка, в памяти возникают обрывочные, затуманенные образы: полумрак ресторана, шаги, голос Дмитрия… и оглушительный грохот выстрела. Сердце сжимается от боли, острой и живой, в глазах щипит от слез.

— А как я здесь оказалась? — спрашиваю, сжимая одеяло пальцами, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Врач тяжело опускается на стул у койки.

— Вас привезли на «скорой». Вызов поступил от прохожих. Сотрудники вашего ресторана, кстати, подтвердили вашу личность. Документов при вас не было.

Его слова не складывались в логичную картину, а лишь усиливали неясность всего происходящего.

— Ничего не понимаю… — шепчу растерянно. — Мои сотрудники нашли меня… утром?

Врач снимает очки и внимательно, с легким подозрением смотрит на меня.

— Почему утром? Кристина, как вы себя в целом чувствуете? — его голос стал более настойчивым.

— Все болит. Голова раскалывается. В ушах шумит. Я как будто… не совсем здесь. Как пьяная.

— Что из последнего вы помните? — спрашивает он, снова надевая очки.

Тут же напрягаюсь.

Как я могу сейчас рассказать ему о внезапно воскресшем отце? Выстреле? О Дмитрии. Чей последний взгляд я не забуду никогда.

Это слишком безумно, слишком опасно.

Опускаю глаза, сжимая в белых от напряжения пальцах край пододеяльника. По щекам беззвучно текут слезы, оставляя соленые дорожки на губах.

— Я была одна, когда меня нашли? — голос дрожит, выдавая внутреннюю борьбу.

— Если не считать толпу зевак, столпившихся на месте аварии, и ваших официантов, выбежавших из ресторана на шум, то да, одна, — отвечает врач.

Слово «авария» прозвучало как удар. И никак не укладывалось в общую картину.

Резко поднимаю на него глаза. Слезы мгновенно высохли, сменяясь леденящим недоумением и страхом.

— Какой еще аварии?

Врач тяжело вздыхает, его терпение начало иссякать.

— Кристина, я повторю вопрос, — он произносит это медленно, с нажимом. — Что именно из последних событий вы помните?

Молчу, сжимаясь в комок под одеялом, чувствуя, как сердце бешено колотится. Мысли путаются, цепляясь за обрывки воспоминаний.

Где отец? Он успел сбежать? И неужели снова меня бросил?

— Хорошо, — произносит врач после моего упрямого молчания. Он устало потирает переносицу. — Давайте попробуем по-другому. Скажите, какое сегодня число?

— Я… я не следила за числами в последнее время, — растерянно мямлю.

— Хотя бы примерно.

— Начало августа?

Врач удивленно поднимает брови, и в его взгляде мелькает что-то новое — не раздражение, а интерес.

— Какого года? — спрашивает все так же ровно.

— Вы что, принимаете меня за сумасшедшую? — тут же вспыхиваю, как спичка, остро реагируя на странный вопрос.

— Вовсе нет. Просто за человека с легким сотрясением мозга и ретроградной амнезией. Это нормально, — несмотря на спокойствие в его голосе, эти слова повисают в воздухе тяжелым грузом.

— Двадцать пятого года! — выпаливаю с вызовом, сама не зная, зачем. — Две тысячи двадцать пятого. Довольны?

Врач тихо хмыкает, и в его глазах мелькает странное облегчение.

— Более чем доволен, — он приподнимается с места. — Пока отдыхайте. Я зайду позже, и мы еще поговорим. А вашего парня пока отправлю домой. Слишком рано вам для посетителей.

Замираю, ощущая, как ледяная волна накатывает на меня с головой.

— Какого парня? — шепчу, боясь даже дышать.

Врач останавливается у двери и оборачивается, смотря на меня через плечо с легким прищуром.

— Представился как Дмитрий. Знакомо?

Имя ударило в самое сердце, заставив его бешено заколотиться, вытесняя боль и страх одним-единственным, оглушительным вопросом: Он жив?

— Дмитрий? — голос срывается на высокую, истеричную ноту. — К-конечно! Он еще здесь? Пожалуйста, позвольте ему войти!

Забыв о боли, пытаюсь снова приподняться.

Врач несколько секунд молча смотрит на меня, взвешивая что-то.

— Только если вы обещаете лежать смирно, — строго говорит он. — Никаких лишних движений.

— Обещаю! — киваю так энергично, что боль снова ударяет в виски, но ей мне уже было на нее все равно.