— Кристина — это Афина, Афина — это Кристина, — с насмешкой в голосе знакомит он нас, приобнимая меня за талию, а я глаз не могу отвести от водной красавицы. — Давно хотел тебя покатать.

Вдруг замечаю, как на палубу второго этажа выходят два знакомых мужских силуэта.

— Нас ждут интересные выходные.

Палуба яхты, прогретая солнцем до состояния теплой живой кожи, обволакивает спину. Лежу на полотенце, раскинув руки, ладони вверх — беззащитные и открытые, как у спящего ребенка. Каждая клеточка тела впитывает тепло — густое, тягучее, как мед. Оно стекается по конечностям, растворяя в себе остатки напряжения, что долгие недели сковывало мышцы.

Солнце приятно жгло веки. Даже сквозь закрытые глаза мир виделся алым. Где-то далеко за бортом плескалась вода и мягкий, убаюкивающий шелест легкого ветра. Звуки не требовали внимания, они просто были, как биение собственного сердца, тихое и ровное.

Мое дыхание замедляется, становится глубоким и почти незаметным. Запах соленой свежести заполнял легкие, вытесняя из них окончательно затхлый дух того самого подвала и крови.

Моя голова пуста. Совершенно, поразительно пуста. Никаких острых осколков воспоминаний, никакого жгучего страха.

Я в компании мужчин на яхте уже несколько дней. Таких легких, что немножко теряюсь во времени.

Ветерок шевелит прядь волос, упавших на шею. Щекотно. Подставляю солнцу другую щеку. Никто не смотрит. Никто не требует. Никто не оценивает.

Сейчас существую лишь я, солнце, ветер и море — и этого было достаточно. Достаточно, чтобы забыть о недавнем кошмаре.

Дмитрий оказался прав. И я не капли ни жалею о том, что согласилась на эту поездку. Увидев Арса и Кира, я поняла, что скучала. Это ненормальная привязанность к людям, которые обращаются со мной, как с живой игрушкой, и я это осознаю, только сделать с этим ничего не могу. А надо ли?

Все время, пока я здесь, залечиваю свои душевные раны, мужчины меня не трогают. Не делают никаких намеков и не пытаются склонить к сексу. Значит ли это, что они думают о моих чувствах? Или же это очередное затишье перед бурей?

Провожу пальцами по нагретому дереву палубы, ощущая шероховатость лака и просто полностью отдаюсь тому, что чувствую сейчас.

Слышатся размеренные шаги. Легкая дрожь отдается по позвоночнику. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, кто из мужчин меня навестил. Делаю глубокий вдох, вдыхая вместе с морской солью аромат парфюма. и тем самым подтверждаю свое предположение.

— Какое сегодня число? — спрашиваю лениво, находясь в легкой полудреме.

— Пятнадцатое июля, — Дмитрий присаживается рядом со мной на полотенце.

В сердце что-то кольнуло. От дремоты не осталось и следа. Каждая мышца в теле напрягается. До истерики хочу вернуться в то беззаботное состояние, в котором находилась еще минуту назад, но плотно зажмуриваю глаза, пытаюсь сдержать слезы.

— В чем дело?

— Сорок дней давно прошли, — шепчу одними губами и, открыв глаза, смотрю на него снизу вверх. — Я не организовала папины поминки. Я плохая дочь, да?

Дмитрий впивается в меня взглядом, хмурится.

— А он хороший отец, раз оставил тебе в наследство сплошные долги и проблемы?

По телу пронеслась вспышка злости и обиды. Не могу сказать точно к кому она адресована. К Дмитрию, который говорит в лоб все, не думая о чувствах других? Или же к папе, который в действительности меня реально подставил?

— Не думаю, что он планировал так рано умереть от инфаркта, — огрызаюсь, резко садясь.

— Ну да, ну да, — усмехается он, устремляя взгляд куда-то вдаль. — Но вписывать в свое завещание дочь, когда бизнес идет на дно, было самое время.

Горю изнутри от возмущения. И надо бы кричать, отстаивать честь отца, что-то доказывать… Наверное. Только вот поджимаю губы от того, что Дмитрий прав. Собственно, как и всегда.

— Ты сейчас об этом хочешь поговорить? — голос дрожит, но продолжаю храбриться, комкая под собой полотенце в кулак. — Насколько недальновидный у меня был отец?

— Вообще-то нет, — Дмитрий делает паузу, которая не предвещает ничего хорошего. — Сегодня к нам подъедут гости.

— Гости?

Он кивает.

— Будущие деловые партнеры. Я на это надеюсь.

Меня настораживает его тон — ровный, но и одновременно напряженный. Словно Дмитрий обдумывает каждое слово, прежде чем что-то мне сказать.

— Ты же планировал отдохнуть.

— Савельев здесь проездом на пару дней, — отвечает, по-прежнему игнорируя мой пристальный взгляд на него. — Другого шанса его замаслить может и не быть. Поиграем в покер, — тянет, — ничего необычного.

— Хорошо, посижу в своей каюте, — поджимаю к груди колени и обнимаю себя руками настолько крепко, насколько могу, все еще чувствуя невидимый и непонятный флер опасности.

Дмитрий поворачивает голову. Из синих глаз словно выкачали все тепло, и теперь те смотрят на меня остро, почти бездушно.

— Вообще-то я хочу, чтобы ты присутствовала на нашей встрече.

Вот оно…

Волна мурашек, похожий на озноб, прокатывается по всему телу. И даже несмотря на палящее солнце, меня передергивает от холода.

— Но я не хочу, — говорю твердо, с нажимом в голосе. — Что я там забыла?

— В определенных кругах о тебе, — Дмитрий делает паузу и быстро поправляет себя, — о нас стали ходить разговоры, и Савельев лично хочет увидеть Кристину Воронову.

Это не его слова… А некого Савельева, который отложит все свои дела, чтобы… Что? Посмотреть мне в глаза и, смеясь, еще раз напомнить о неудачах моего отца? Спасибо, но за последние недели этого было с головой.

Дмитрий не просто так сделал акцент на моей фамилии. Едкая догадка простреливает в голове.

— А точнее, убедиться, что ты трахаешь дочь Воронова? — бросаю ему прямо в лицо. — Я права? Ты это мне пытаешься сказать?

Но ему не обязательно что-либо мне говорить. Ответ яркой беглой строкой читается во взгляде.

— Будь готова к семи, — говорит он ровно, прежде чем встать и уйти.

— Хорошо, — шепчу зачем-то сама себе, быстро смахивая со щеки одинокую слезу.

Ненависть кипит в груди, как раскаленная лава. Они хотят игрушку? Они ее получат. Но игрушку такую, что им станет стыдно. Или, по крайней мере, неудобно. Из глубин отчаяния рождается дерзкая, самоубийственная идея.

Время подходит к семи вечера.

Смотрю на себя в отражении зеркала и почти не узнаю. Что-то изменилось, сломалось внутри меня. Но мне уже все равно. Я больше не буду сопротивляться. Я ведь игрушка, кукла.

В дверь моей каюты постучали.

— Еще пару минут, — крича, тяну, нанося румяна на щеки.

Дергаюсь всем телом, слыша характерный щелчок. Дверь приоткрывается. Арс смотрит на меня, не отрываясь. Хотя нет, не просто смотрит, пожирает глазами. И та жадность во взгляде, которая показалась мне пугающей при первой встрече, сейчас же ощущалась как сладкая прелюдия.

Жар, распространяющейся под кожей от его внимания, схож с действием лихорадки. Кожа зудит. Кровь бурлит в венах, словно вскипает, и практически невесомое платье давит на столько, что хочется сорвать его с себя.

А этот мужчина просто смотрит…

— Нравится? — спрашиваю томно, улыбаясь ему через отражение в зеркале.

— Нравится, — звучит от него слегка хрипло, пока глаза продолжают блуждать по атласному платью кофейного цвета. — Этот вечер не достоин тебя.

Пожимаю плечами.

— И все же у меня нет выбора.

Арсений делает медленные, практически хищные шаги в мою сторону.

— У меня кое-что есть для тебя, — он что-то достает из кармана брюк.

Повернувшись, замечаю в его руках черную бархатную коробочку, похожую на ту, в которых обычно дарят украшения. Одним ловким движением пальцев он открывает ее. При виде содержимого мое сердце не начинает заходиться в тахикардии, не подпрыгивает в груди, а щеки не заливаются румянцем, как раньше.