Толчок. Толчок. Толчок.

Кричу в моменте, когда разливается тепло, пульсирует. Это отбирает последние силы, и мы оба падаем на кровать.

Кровь шумит в ушах. Кажется, будто я попала в вакуум. И выбираться из него добровольно я не собираюсь.

Не помню, когда в последний момент чувствовала себя так спокойно.

Лежу, прижавшись щекой в его немного влажной от пота груди, и слушаю размеренный стук его сердца, что был для меня сейчас лучшей колыбельной.

Веки тяжелеют, тело ощущается разбитым и удовлетворенным.

Дмитрий здесь. Он просил прощения. Может быть… может быть, не все потеряно. Может быть, за этой чудовищной «гарантией» скрывается что-то настоящее, пусть и уродливо выраженное.

Я почти успеваю погрузиться в сон, убаюканная его дыханием и ритмом сердца. Но вдруг — настойчивое, противное жужжание. Сотовый телефон Дмитрия, валявшийся где-то на полу вместе с его брюками, зазвонил.

Дмитрий замер, ощутимо напрягся, потом осторожно приподнялся, высвобождая меня из-под своей руки. Слышу, как он выходит из каюты и еле слышный скрип от двери.

Нехотя приоткрываю глаза.

Тревожный холодок пробегает по спине. Какое-то нехорошее предчувствие заставляет отогнать сладкий сон подальше, подняться с кровати и подслушать внезапный звонок.

Телефонные разговоры в это позднее время суток никогда не сулят ничего хорошего.

На цыпочках подкрадываюсь к двери.

Голос Дмитрия доносится приглушенно, но каждое слово бьет по сознанию, как молоток.

— Так надави на него получше. Создай невыносимые условия. Если не согласится добровольно… — пауза, и затем ледяной, металлический тон, от которого кровь стынет в жилах, — …то разберись с ним. Да. Как с Вороновым.

Как с Вороновым.

Мир перевернулся и рухнул.

Мои ноги подкашиваются. Я едва удержалась, схватившись за косяк, чтобы не рухнуть. В ушах стоит оглушительный звон.

Отец. Его смерть… Вовсе не случайна. Так это правда?

Дрожа, как в лихорадке, я отшатываюсь от двери и, почти не помня себя, иду обратно в постель. Запрыгиваю под одеяло и сжимаюсь в комок. Стараюсь дышать ровно и глубоко, как спящий человек. Но сердце колотится так громко, что, казалось, его слышно по всей яхте.

Через мгновение дверь тихо скрипит вновь. Шаги. Дмитрий вернулся. Он стоит несколько секунд, потом осторожно, чтобы не разбудить, устраивается рядом. Его рука медленно, почти невесомо ложится на мою талию, притягивая к себе.

Его тело ощущается привычно теплым, сильным. Всего минуту назад это прикосновение было бы желанным. Теперь оно жжет кожу, как раскаленное железо.

Лежу, не двигаясь, слушая, как дыхание Дмитрия постепенно становится ровным и глубоким. Он заснул.

Прикусываю кулак до боли, безмолвно крича. Громко. С надрывом.

За моей спиной убийца, убийца… Убийца моего отца.

Он обнимает меня во сне еще крепче, прижавшись лицом к моим волосам, и тихо, сонно шепчет: «Малышка…»

Неделя промелькнула, как один долгий, тревожный день.

Возвращение в дом Дмитрия не было… долгожданным. Каждый шаг по знакомому холлу отдается в душе ледяным эхом. Я вернулась не потому, что простила, и не потому, что смирилась. Я вернулась, потому что страх — холодный, цепкий и рациональный — впился в меня когтями и притащил обратно в эту золотую клетку.

Страх за себя. И за маму, чью тихую, уютную жизнь я не могу подвергнуть опасности.

Он был везде. В дорогом парфюме, что витал в спальне. В его уверенных шагах по коридору. В его взгляде, который теперь, после ночи на яхте, кажется мне двойным: в нем читалась и жгучая, почти болезненная одержимость мной, и ледяная бездна, способная на все. На абсолютно все.

Мысль об отце, о том страшном «разберись как с Вороновым», всплывает в памяти каждый раз, когда Дмитрий прикасается ко мне. Вздрагиваю, а он принимает это за страсть.

Эта игра в нормальность оказалась изматывающей пыткой.

План был прост и безумен: выжить. Выяснить правду. И только потом решать, что делать с этой правдой, тяжелой, как камень на шее.

Несколько дней прошли в туманном полусне. Я механически ела, спала, отвечала на ласки Дмитрия деревянной улыбкой. И на четвертый день нашла в себе силы сделать первый шаг к старой жизни.

Уже сидя в машине, приказываю водителю остановиться за несколько кварталов до ресторана, у входа в большой шумный парк.

— Мне нужно прогуляться. Подышать воздухом, — заявляю, стараясь говорить максимально непринужденно.

Водитель — новый, суровый мужчина с каменным лицом, кивает без возражений, но его взгляд, устремленный мне вслед, был красноречивее любых слов.

Я на поводке. Длинном, золотом, но поводке.

Медленно иду по асфальтовым дорожкам, впуская в себя разгоряченный июльский воздух. Смотрю на людей: на матерей с колясками, смеющихся над какой-то шуткой студентов, на пожилую пару, кормившую голубей. И мне до слез захотелось этой беспечности, этой простой, нормальной жизни, где самое страшное — это опоздать на работу или поссориться с любимым, а не бояться, что твой возлюбленный может быть убийцей.

Погруженная в мрачные мысли, я почти не смотрю по сторонам, пока чье-то плечо не задевает меня при обгоне. Мимо широким уверенным шагом, проходит мужчина в темном пальто и в кепке, надвинутой на глаза. Мелькнул лишь острый профиль, линия скулы, знакомый до тошноты…

Эдгар.

Имя моего похитителя ударяет в память, как током. Кровь отхлынула от лица, ноги на мгновение стали ватными. Резко оборачиваюсь. Но мужская фигура уже растворилась в пестрой толпе, сливаясь с другими прохожими.

Показалось… Мне просто показалось. Нервы. Слишком много всего произошло.

Но холодный пот по спине и дрожь в коленях были реальными.

Собрав всю волю в кулак, я почти бегом дохожу до ресторана.

Выдыхаю только тогда, когда опускаюсь на барный стул.

— Паш, сделай самый крепкий экспрессо, пожалуйста, — прошу бармена, замечая еще не прошедшую дрожь в голосе.

Именно в этот момент телефон в сумочке мягко вибрирует. Сообщение от Дмитрия.

«Сегодня готовлю ужин дома, надеюсь, в этот раз ты никуда не убежишь».

Фраза, которая должна была считываться как игривая и романтичная, падает в сознание ледяной глыбой.

«Никуда не убежишь».

Едва успеваю засунуть телефон подальше в сумку, как чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Вижу пожилого мужчину приятной, интеллигентной внешности. Он теребит шляпу в руках, пальцы нервно переминают мягкие поля.

— Извините за беспокойство, — начал он тихо. — Вы… Кристина Воронова?

Холодок настороженности пробегает по коже. Выпрямляюсь на стуле, стараясь выглядеть увереннее.

— Кто вы такой? — спрашиваю прямо, без предисловий. В голосе — сталь, которой сама от себя не ожидала.

Мужчина оглядывается по сторонам, сканируя взглядом каждого из посетителей. Он садится на соседний барный стул и наклоняется ко мне так близко, что я чувствую исходящий от него запах лекарств.

— Я кое-что знаю… о вашем отце, — шепчет он так тихо, что я едва разбираю слова.

Замираю. Мир сузился до точки — до его испуганных глаз и моего собственного бешеного сердцебиения. Рука сама тянется к кружке с кофе, пальцы дрогнули, и темная горькая лужица разлилась по столику, как предзнаменование.

— Его смерть… она не была естественной, — продолжает мужчина.

— Кто вы такой? — повторяю свой вопрос еще раз, и на этот раз в моем голосе сквозь жесткость пробивается настоящий, животный страх.

— Я патологоанатом, который проводил вскрытие трупа вашего отца. Он умер не по естественным причинам, как я изначально указал в отчетах. Его убили.

— Почему вы решили рассказать об этом сейчас?

Старик снова оглядывается, и в этот момент над дверью звенит колокольчик, впуская новых посетителей. Мужчина вздрогнул от звука, подскочив на стуле, словно от выстрела. Его лицо искажается паникой.