Единственное, что имело значение сейчас — это увидеть его. Увидеть и понять, что этот кошмар не забрал его окончательно.

Дверь в палату открывается беззвучно, и в проеме возникает его высокая, знакомая до боли фигура. Сердце рвется вперед, к нему, с такой силой, что перехватывает дыхание. Щенячья, иррациональная радость топит, теплой волной смывая на мгновение всю боль и страх. Я готова расплакаться от одного его вида, живого, невредимого, стоящего здесь, в стерильной больничной тишине.

Но почти сразу же радость натыкается на что-то холодное и острое.

Он был… другим.

Тем же самым — те же черты лица, тот же цвет и разрез глаз, тот же силуэт, от которого замирало сердце. Но в его глазах, обычно таких жестких, уверенных, властных, теперь читается какая-то странная, отстраненная мягкость.

Или пустота?

— Привет, — говорит он тихо, едва тронув губы улыбкой. Она получилась напряженной, натянутой. Он подходит и неуверенно опускается на стул у койки, как будто боялся потревожить.

— Привет, — шепчу в ответ, сжимая пальцы под одеялом, борясь с диким желанием броситься к нему, прижаться, ощутить его тепло, убедиться, что это не мираж. Но что-то удерживает меня на месте — эта новая, ледяная стена в его взгляде.

— Извини, что мне пришлось представиться твоим парнем, — начинает о, — иначе бы меня не пустили и не позволили бы дежурить у твоей палаты.

Его слова кольнули в самое сердце тонкой, холодной иглой. «Пришлось представиться». Значит, все это время он считал себя лишь моим Господином? И уж точно не тем, чье имя было выжжено у меня в душе.

Но сейчас было не до обид. Главное — Дмитрий дышит, он говорит, он жив.

— Это ничего, — делаю слабую попытку улыбнуться, но губы не слушаются.

— И… твою маму я попросил своей охране сопроводить домой, — он произносит это как-то виновато, словно извиняясь за свое вмешательство. — Она выглядела очень измотанной. Это и неудивительно, после всего, что случилось… — останавливает себя на полуслове и поджимает губы. — Я обещал ей, что присмотрю за тобой.

В его словах была забота, но звучит она неестественно, как заученная роль. По спине бежит холодок. Боюсь задавать следующий вопрос, но должна была.

— Дим… а что с папой?

Он молчит. Долго. Не водя с меня синих глаз, в которых вижу неподдельное, глубокое сожаление. Слишком глубокое. Слишком правильное.

— Мне очень жаль, что я не успел приехать на его похороны, — говорит тихо. — Прими мои искренние соболезнования.

Мир замер. В ушах звенит абсолютная, оглушительная тишина.

Смотрю на него в упор и ничего не понимаю.

— Стой, — резко поднимаю руку, словно пытаюсь остановить этот балаган. На губах сама собой появляется сумасшедшая, неверящая улыбка. — Какие еще похороны? Дмитрий, мы же оба видели его живым! Буквально несколько часов назад! Он стоял с пистолетом, он…

Дмитрий смотрит на меня с нарастающей тревогой и недоумением.

— Кристина, мы с тобой не виделись… года три, — он говорит это осторожно, будто боясь спровоцировать что-то. — Может, все-таки позвать врача? Ты в себя еще не пришла.

Как такое может быть? Мозг отказывался воспринимать эту чудовищную нестыковку.

— А где… Арсений и Кирилл? — выдыхаю, цепляясь за эти имена, как за якоря в рушащейся реальности.

На его лице отражается полное, искреннее непонимание.

— Какие еще Арсений и Кирилл? — Дмитрий качает головой. Мы словно говорим с них на разных языка. Он встал со стула. — Я все-таки позову врача.

— Нет! — умоляющий крик вырывается из горла. Срываюсь с койки, хватаю Дмитрия за запястье с такой силой, что тот вздрогнул. — Пожалуйста, не надо! Просто… расскажи, что произошло. Как я здесь оказалась?

Пальцы впились в его руку, но не могу их разжать. Не сейчас. И Дмитрий не пытается высвободиться, лишь продолжает смотреть на меня с той же странной, отстраненной жалостью. Он медленно вернулся на стул, а я в свою кровать.

— Твой администратор, Иван, сегодня связался со мной. Сказал, что ты хочешь встретиться, обсудить что-то по поводу ресторана, — каждое слово он произносил медленно, взвешивая каждое из них, следя за моей реакцией. — Когда я подъехал, уже было поздно. Тебя грузили в машину «скорой». Твою… тебя сбила машина. На пешеходном переходе.

Слушаю, и мир вокруг начинает расплываться, терять края. Его слова падают в сознание, но не находили там отклика. Они описывали события мая. Те самые, что случились почти сразу после смерти отца.

Я помню тот день. Помню, как рыдала над бумагами, потрясенная долгами. Как в отчаянии попросила Ивана позвонить ему, единственному, кто мог помочь. Как потом пошла гулять, пытаясь привести в порядок мысли… И да, помню резкий звук тормозов, свет фар… Но я же отскочила! Я точно помню, что успела отпрыгнуть на тротуар!

— Какое… какое сегодня число? — шепчу, и собственный голос кажется мне доносящимся откуда-то издалека.

— Двадцать девятое мая, — отвечает Дмитрий.

Медленно, будто в замедленной съемке, разжимаю пальцы на его руке. Моя же собственная дрожит. Резко отдергиваю ее.

— Кристин, ты уверена, что тебе не нужен врач? — его вопрос повисает в воздухе.

Уверена? Я уже ни в чем не уверена.

Реальность, в которой я существовала последние недели — с болью, страхом, страстью, контрактом, Арсением, Кириллом, воскресшим отцом — рассыпалась в прах, превращаясь в дымный, безумный сон.

— Дмитрий… оставь меня, пожалуйста, одну, — выдавливаю, падая спиной на подушки и натягивая одеяло до подбородка.

— Конечно. Отдыхай, — он поднялся и на секунду задержался у койки. — Еще раз… приношу свои соболезнования.

Дверь закрылась за ним.

Натягиваю одеяло с головой, зарывшись в темноту и тишину. Тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь.

Неужели все это — являлось лишь плодом моего травмированного сознания? Сном, пока я лежала без сознания после аварии? Арсений и Кирилл… их никогда не существовало? А коллекторы? Бандиты? Контракт? Любовь, перемешанная с ненавистью?

Под одеялом становится душно и страшно. Остаюсь одна наедине с самой ужасающей мыслью: что, если ничего из этого не было по-настоящему? Или же мне следует вздохнуть с облегчением?

две недели спустя

Кабинет отца, а точнее мой кабинет, наполняет аромат свежего кофе.

Что ж, я буду скучать по этому. И только по этому.

Солнечный луч, что пробрался сквозь жалюзи, золотистой пылью ложится на стопки документов, в которых мне все же удалось навести порядок.

— Да, конечно, можете подъехать завтра к пяти, — мой голос звучит ровно, уверенно. — Подпишем все документы. Да. До свидания.

Нажимаю на кнопку завершения вызова, и губы сами собой трогает легкая, почти невесомая улыбка. Не радостная, нет. Скорее — умиротворенная. Как у человека, завершившего долгий, изматывающий путь.

Вдруг в дверь раздается короткий стук.

— Войдите!

Иван, мой администратор, заходит с огромной шикарной корзиной цветов. Роскошные бутоны роз и гортензий сплетались в ароматное, многоцветное облако.

— Курьер только что привез, — он поставил цветы передо мной на стол.

— От кого?

Иван лишь развел руками.

— Там записка, кажется.

Он вышел, оставив меня наедине с этим благоухающим посланием. Вдыхаю пьянящий, сладкий аромат. Среди зелени действительно нахожу белый маленький конверт. Сердце делает тихую, но уверенную перебивку, словно узнав почерк отправителя еще до того, как пальцы коснулись тонкого картона.

«Свидание? Д.К.»

Улыбка сама озаряет лицо, теплая и на этот раз по-настоящему счастливая. Поднимаю взгляд и замираю.

В дверном проеме, облокотившись о косяк, стоит он. Дмитрий. В его глазах танцуют знакомые искорки — смесь наглости, нежности и того самого магнетизма, что свел меня с ума когда-то. Точнее, раз и навсегда. Но теперь в них нет и тени жестокости. Только вопрос и тихая надежда.