Он стоял ровно. Не выказывал даже минимального сопротивления, и такая безжизненность резанула по мне острее ножа. Потому что я помнила его другим. Злым, яростным, безумным, но живым. А сейчас передо мной стояла пустота.

— Виктор... — начал Айтал жёстко, с долей агрессии, которая, впрочем, никого здесь не удивила. — Или нам лучше обращаться к вам под другим именем?

Виктор отрицательно покачал головой. Медленно. Безэмоционально.

— Я сменил имя осознанно, — произнёс он, и голос его был таким же пустым, как глаза. — И отказался от принадлежности к своей семье также осознанно. Меня зовут Виктор Фьерд. Больше никакое имя прошу не использовать, дабы не порочить честь моей семьи.

— Принято. — Агастус кивнул, принимая это к сведению.

— Виктор, — продолжил Айтал, и я заметила, как он подался вперёд, впиваясь взглядом в стоящего перед ним мужчину. — Нам интересна ваша позиция в данном вопросе. Вы готовы рассказать нам всё, как обстоит на самом деле?

Виктор кинул на меня взгляд.

Быстрый. Мимолётный, но я успела заметить в нём что-то, что на миг промелькнуло там… сожаление? Вина? Я не разобрала. Заметила, только как блик из окна упал на его зрачок, и он слегка дрогнул.

— Изначально меня наняли для того, чтобы я тайно вывозил человеческих женщин с севера. По приглашению в Сибирь. И помогал им с помощью терапии и поддержки родить. Всё это оплачивалось наследником альфы и должно было содержаться в секрете.

— Что же произошло? — тихо спросил Айтал, сложив руки в замок и приложив их к подбородку, внимательно смотря на Виктора. — Что заставило вас сменить курс?

— Меня перекупили через год, — Виктор даже не моргнул. — Альфа предложил условия более выгодные.

— Вы понимаете, что из-за ваших действий страдал ваш собственный клан?

— Да, я прекрасно это понимаю, — Виктор поднял подбородок. В этом жесте вдруг промелькнуло что-то от прежнего него. Мужчины, который был уверен в своей правоте до безумия. — Но также я поддерживаю позицию альфы, что хилому потомству не места в сильных кл...

Он не успел закончить.

Раздался грохот. Оглушительный. Страшный. Я подпрыгнула на стуле испугавшись и вцепившись в руку Тима. По столу пошла трещина. Длинная, глубокая, она расколола массивную столешницу прямо посередине, и это было с двух сторон одновременно.

Арман ударил по столу. С его стороны дерево треснуло, разошлось щепой, и молодой парень со светлыми волосами и красными глазами сделал то же самое. Со стороны парня с зелёными глазами, которого, кажется, звали Бранд, тоже раздался треск.

Послышалось дробное рычание. Низкое, угрожающее. Оно шло отовсюду. Со всех сторон, и я почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.

Тим за моей спиной зарычал так, что у меня по спине поползли ледяные мурашки. Холодные и колючие. Они рассыпались по позвоночнику, и я даже не сразу поняла, что это не от страха, а от злости, которая меня прострелила сквозь метку. Насколько же сильной была его ярость, которую он едва сдерживал?

— Ты что несёшь, отброс? — тихо произнёс Тим, так, что стены задрожали. — Ты хоть понимаешь, что ты своими действиями делал?

— Женщина может родить сама, — Виктор упрямо вздёрнул подбородок, и в глазах его на миг вспыхнуло что-то, похожее на убеждённость. — Ей не нужна для этого метка... Если бы природа делала их неспособными, то какого черта они вообще могут понести от нас?

Глаза Виктора загорелись жёлтым, и я поняла, что внутри него тоже просыпается зверь, хотя какой там зверь… Животное без сознания и жалости.

— Беременность от оборотня очень тяжёлая и энергозатратная, — тихо произнёс Арман. Вид у него был такой агресивный, словно он готов кинуться на Виктора и убить его прямо в эту же секунду. Разорвать голыми руками, не дожидаясь никакого суда. — Сильный обязан защищать слабого. Это закон природы. Сильным мужчинам даётся более слабая пара, чтобы чувствовать хрупкость жизни. Чтобы понимать, насколько она ценна. Человеческие женщины слабее телом. Они сильны духом и поэтому даны нам.

— Дети медведей очень крупные, — добавил Тим, и я почувствовала, как его рука на моем плече сжалась сильнее, защищая, оберегая. — Они высасывают из своих матерей столько, сколько обычная человеческая женщина не может им дать. Медведица — может. В них это заложено природой. Но люди другие. Они по своей природе более хрупкие. И ты, словно бог, решал, кто из них достоин действительно помощи, а кто нет? Кто из женщин достоин взять на руки своё дитя, а кто будет оплакивать очередную потерю?

Когда он говорил это, я почувствовала, словно стены задрожали. Воздух в комнате сгустился до такой степени, что дышать стало практически невозможно. Повисла гнетущая тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Виктора. Было ощущение, что на улице наступили сумерки, потому что атмосфера и давление были настолько сильными, что, кажется, в комнате стало темнее.

— Я действовал из своих убеждений, — отрезал Виктор, и голос его прозвучал твёрдо, хотя я видела, как дрожит его рука. — И закона природы о том, что сильный пожирает слабого.

И в этот момент я поняла, что с ним бесполезно спорить. Он упёртый, словно загипнотизированный своей идеей. Словно глуп настолько, что не понимает очевидных истин. Что не умеющий плавать человек, выброшенный в море, утонет. У него была своя правда, от которой он не хотел отказываться никаким образом.

Именно это привело его в ту точку, в которой он находится сейчас. В точку невозврата.

— А у тебя у самого есть пара? — тихо произнёс Айтал, и я поняла по его голосу, что он уже осознаёт, что всё это абсолютно бесполезно. Любые вопросы и попытки что-то доказать не приведут ни к чему.

— Нет, — сквозь зубы отрезал Виктор.

— Вот поэтому у тебя нет пары, — Тим произнёс это довольно грубо, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — Потому что ты не способен понять ценность чужой жизни. Таким, как ты... не положено иметь ни пару, ни потомства. Ты погубил сотни чужих жизней.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как его дыхание участилось.

— И чуть не погубил мою женщину.

— Твоя женщина была обещана мне, — Виктор дёрнулся, и в его голосе вдруг прорезались какие-то живые нотки, словно он пытался защитить себя, оправдаться. — Не просто так. За очень большие деньги я выкупил её у её отца.

— Жизнь человека — это не товар, ублюдок, — отрезал Тимофей. — И не тебе решать, кто, когда, кому и зачем. Имеет смысл только добровольное согласие.

— Всё продаётся и всё покупается, — Виктор упрямо мотнул головой, пытаясь защитить себя, но этим сделал только хуже. — Просто нужно знать цену. У всего есть цена!

Все нахмурились. Никому его выпад по душе не пришёлся. Я была согласна с тем, что действительно у всего есть своя цена, просто кто-то это делает за деньги, а кто-то под угрозой собственной жизни. Вот она, цена. И сказать, что человек продался только потому, что он согласился выполнить какие-то действия из страха за кого-то или за себя, и говорить о том, что он продажный... Это слишком грубо. И слишком цинично и однабоко.

Но это было лишь моё мнение, и я его не высказала.

— Скажите, Виктор, — тихо спросил Громов, и в голосе его звучало что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось. — Это правда, что судья Герц продал вам свою дочь?

— Да, — подтвердил Виктор без тени сомнения. — Это правда.

Я почувствовала, как стул, на котором я сидела и за спинку которого сейчас держался Тим, затрещал. От того, как сильно он сжал спинку, дерево начало жалобно поскрипывать, готовое вот-вот разломиться.

— Вы расплатились за неё деньгами?

— Да. Также информацией.

— Какую информацию вы предоставили судье? — тихо спросил Громов.

— Точное местонахождение его жены.

— Насколько нам известно, жена судьи погибла в автокатастрофе, — тихо произнёс Агастус, хотя мы все прекрасно знали, что мама сейчас в надёжных руках и под защитой. Но он брал Виктора на крючок, заставляя его говорить и я видела это по его глазам, по тому, как он внимательно следил за реакцией стоящего перед ним мужчины.