— Нельзя расслабляться, — мрачно отзываюсь. — Надо довести дело до конца, чтобы с чистой совестью браться за другие. Пока что этот огород - наш единственный источник пропитания.

Замолкаю, потому что в этот момент куст малины начинает шевелиться. Причём так основательно, будто сквозь него кто-то пробирается.

— Ронни, ты это видишь? — громким шёпотом спрашиваю, медленно выпрямляясь.

— Я это... слышу, — отзывается она и оборачивается с вытаращенными глазами.

Шорох переходит в возню. Потом раздаётся возмущённый писк, и из кустов вылетает енот. Пожалуй, самый наглый енот, что я видела в жизни! В зубах у него огурец, судя по всему, с нашего огорода. Глаза хитро поблёскивают.

Он замирает. Мы замираем. Минута напряжённого взаимного осмотра.

Мама дорогая! Настоящий енот! Полноватый, с чуть облезлым хвостом, явно повидавший жизнь и уверенный в себе настолько, что даже не удосужился испугаться нас.

— Это... это енот? — спрашивает Ронни и нервно облизывает губы.

Зверёк словно обдумывает сказанное, глядит на нас по очереди. Потом вальяжно доедает огурец, отбрасывает огрызок в сторону. Резко разворачивается, ловко юркает под забор, подцепляет задом ведро, опрокидывает его, путается в нём… и, не переставая сражаться с вражеской тарой, скрывается за сараем.

— Это енот, — спокойно констатирую я, глядя ему вслед.

— Он ест наш урожай, — добавляет Ронни, сделав шаг назад.

— Хозяйственный какой, огурцы нашел. — Бормочу и обращаюсь к зверю: — Эй, дружок! А ты куда собрался, а?

— Может, он тут жил? — шепчет девчушка.

— Только не говори, что он уходит… — начинаю я, наблюдая, как пушистый вор с видом полноправного хозяина обходит сарай, шлёпает прямо по вскопанной грядке лука и устремляется к дому. — Молодой человек! Далеко идёшь? А ну вернись!

— Госпожа… — тянет Ронни. — Он же идёт к кухне!

— Бежит к кухне! — уточняю я, бросая грабли и срываясь с места. — Хватай его, пока припасы целы!

Енот, словно понимая, о чём мы, ускоряется, а потом и вовсе с неожиданной грацией вскакивает на крыльцо, цепляется за ручку двери, и… открывает её.

— Он умеет открывать двери?! — взвизгивает Ронни, держа в руках подол платья и перепрыгивая через две ступени сразу.

— Конечно, — пыхчу я, подбегая. — Он же енот, у него лапки загребущие!

Мы влетаем в дом следом и тут же замираем в дверях.

Енот уже навёл свой порядок на столе и гордо сидит в кастрюле. Рядом - перевёрнутая крышка, задетые ложки, рассыпанные приправы. Он облизывает лапу и даже не притворяется виноватым.

— Госпожа… — шепчет Ронни, — он обалдел?

— Нет, он устраивается! — стону я. — Слушай, енот, или как тебя там…

Зверь фыркает, с достоинством вылезает из кастрюли, спрыгивает со стола, хватает в зубы кусок хлеба с полки и, не торопясь, уходит вглубь дома.

Забирается в открытый сундук и копошится в вещах. Выкидывает часть тряпок прямо на пол и вылезает сам. После чего проявляет чудеса шустрости и потешно улепётывает под лестницу. Где именно он теперь - загадка. Но, судя по всему, жить будет с нами.

Я падаю на ближайший стул и смахиваю пот со лба тыльной стороной ладони.

— Ну всё. Похоже, мы пропали.

К вечеру в доме витает аромат поджаренных колбасок и свежих овощей. Мы с Ронни долго сомневались - есть или не есть подарок Ричарда Берка. Но продукты выглядят свежими, запах правильный… Да и выбрасывать жалко. — Не пропадать же добру, — хмыкаю я, переворачивая колбаски на сковороде. — Если до утра не отравимся - значит, фермеру можно доверять. Ронни закашливается и кивает, жует с осторожностью.