Глаза закрывались сами собой, а последние силы уходили на то, чтобы не пошатнуться и не упасть.

Болото подчинилось ей, дороги легли под ноги сами как надо, но терять бдительность и выпускать их из повиновения было опасно. Чересчур непредсказуемая местность, слишком большая сила воздействовала на нее извне.

К утру здесь все успокоится, это Герда знала точно. Тьма рассеется, болота поглотят и уничтожат ее сами. Протоптанные людьми и неведомые им потаенные тропки вернутся на свои места, а следы пламени на поляне покроются травой и густым мхом.

Болота скроют свои секреты, уничтожат свидетельства того, что кто-то или что-то сумело взять власть над ними. Затаятся, но не простят.

Заставляя себя идти вперед, Герда вслух, но очень тихо соглашалась с ними в том, что это правильно.

Сердце Нового Орлеана билось где-то глубоко внизу сильно и ровно.

Это место уже победило, не сдалось людям, отвоевало себе свою территорию.

Оно укреплялось и возрождалось, хранило свои тайны.

Все еще слишком ошеломленное, оно пока не определилось, является ли она теперь врагом, но прямо сейчас это и не было важно.

Ей в любом случае дадут уйти, а дальше…

Дальше они дадут знать. Или свяжутся с ней напрямую, или Мэй скажет Роланду. 

Вековые, увитые растительностью деревья еще не остались позади, но Герда уже видела пикап. Дорога кончилась, вокруг снова стало темно, но никто и ничто ей сейчас не препятствовал.

Она все же поскользнулась на мокрой траве, поддавшись искушению смежить веки на долю секунды, и непременно упала бы, если бы ее не подхватили знакомые сильные руки.

— Черт возьми, пиявка!..

Голос Селины донесся до сознания сквозь густую пелену, и, отстраненно удивившись, откуда она здесь взялась, Герда все же отключилась, напоследок услышав ответ:

— Я говорил, что от нее будет до хрена проблем.

В следующий раз ее сознание вспыхнуло поразительно ярко, когда под ногами оказались деревянные ступени. Сидя на них, Герда привалилась виском к перилам, как к старому другу.

Она не была уверена в том, что Линс и Лоран ей не померещились, не стали обманом и умиротворяющей галлюцинацией болот. Не помнила, как добралась до особняка — вести машину она точно не могла. 

По-дурацки улыбаясь плохо слушающимися губами, Герда подумала о том, что, возможно, это ее сознание агонизирует, умирая в наказание за содеянное в глубине болота. Что Роланд так её и не дождется.  Что сама она так и не сумеет выполнить обещание данное в первую очередь себе. Оставит любовнику напоследок не приятные воспоминания, а колоссальное чувство вины за то, что позволил себе довериться глупому человеку…

Однако теплое дерево было реальным. И отдаленный шум, и голоса, и прохлада, возникшая, когда лохматая женщина с паучьими руками-ногами внимательно заглянула ей в лицо.

Впервые она подняла голову, не скрываясь за волосами, Герда смогла рассмотреть, что ее кожа была сморщенной, чернильно-грязной. Вместо рта она приоткрыла наполненную мелкими и острыми зубами пасть, а глаза — белесые, с черными вертикальным зрачками, — оказались поразительно заинтересованными.

Герда попыталась улыбнуться ей, поблагодарить за столь высокое беспокойство о собственной ничтожной, по их меркам, персоне, но не вышло — голова сама по себе клонилась на бок.

— Гера! Не спи, дорогая. Давай.. 

Дэнни тоже был вполне материальным.

Герда не смогла ему ответить, но сделала над собой усилие, чтобы подняться, оперлась на подставленное плечо.

В душе было скользко, противно и мокро, как в дождь на болотах. Она непременно упала бы, если бы Дэн не поймал снова, не потянулся к мочалке сам, приговаривая на ухо нечто неразборчивое, но успокаивающее, теплое.

Он помогал и убаюкивал, отгонял своим присутствием заставляющий цепенеть страх, и прежде, чем отключиться окончательно, Герда успела увидеть волка. Молодой, поджарый и сильный, тот бежал через заросли, пригибался, чтобы понюхать землю, и устремлялся дальше. Пробившееся сквозь густую листву солнце играло в густой черной шерсти, а трава под мощными лапами горела зеленым.

Она хотела окликнуть его. Позвать к себе, рассказать ему, что волкам не место на болотах, но отчего-то не смела это сделать. Вместо этого она просто стояла и смотрела. И видела, как волк оскалил пасть, а глаза его вспыхнули фиолетово-зеленым, очень знакомым цветом.

Просыпалась она трудно и мучительно долго.

В горле пересохло, голова была тяжёлой, и, поморщившись, Герда дала себе ещё несколько минут, не спеша открывать глаза. 

Тело болело и ощущалось слабым, как после изрядной доли алкоголя или высокой температуры, а нормальное восприятие действительности возвращались постепенно. 

Кто-то — по всей видимости, Дэн или Селина, нужно будет сказать спасибо, — переодел ее и уложил под лёгкое и мягкое одеяло, в котором было уютно и хорошо. 

Что ей снилось, Герда не помнила, да и вспоминать не хотела.

Так или иначе, остаток ночи принес необходимый отдых, и, почувствовав себя, наконец, готовой, она открыла глаза.

За плотными шторами угадывались дождливые сумерки, сквозь открытое окно доносился шелест мокрой листвы из сада.

Этот звук был единственным, что нарушало тишину, но именно он заставил проснуться окончательно, поднять взгляд на высокий деревянный балдахин над кроватью.

Спальня Роланда.

Герда моргнула, не рискуя пошевелиться, и посмотрела снова.

Комната и постель пахли знакомо и успокаивающе, и вся обстановка располагала к тому, чтобы здесь было уютно отдыхать или заниматься любовью.

Такое личное пространство, обустроенное под схожие пожелания двоих.

Она медленно повернула голову, наскоро пытаясь сообразить, как Дэнни мог допустить такую оплошность и притащить ее сюда, и где в таком случае провел день сам Смотрящий.

Если вернулся.

Если они не ищут его прямо сейчас в бесконечных дебрях болот.

Если…

Роланд спал рядом. 

Одетый в пижамные штаны и вытянутую футболку, он лежал поверх покрывала на свободной половине кровати, по-человечески трогательно согнув одну ногу, и был катастрофически, непоправимо мертв.

Боясь дышать слишком шумно, Герда осторожно повернулась, разглядывая его безо всякого стеснения, и наконец в полной мере понимая, почему вампир не позволял ей спать рядом.

Версия о том, что он боялся спросонья утратить контроль и наброситься на беззащитного человека, не стоила ломаного гроша, но Роланд оказался бесконечно прав, озвучивая именно ее.

Сейчас рядом с ней лежал труп — неестественно бледный, с впалыми щеками и глазами и характерными пятнами на коже.

Как любой представитель своего вида, он не спал, а был мертв днем и выглядел при этом так, словно скончался несколько часов назад. 

Разглядывая его, но не осмеливаясь коснуться, Герда поймала себя на смешной и очень странной ассоциации со старинной сказкой о заколдованной принцессе — уродливой до тех пор, пока не пробил назначенный час и не свершилось особое действие. 

По всей видимости, это было ее наказанием за прошедшую ночь, когда она без объяснений и подготовки бросила Смотрящему в лицо свои навыки. Опасаясь за сохранность ее разума, и, вместе с тем — слишком возбуждённый, чтобы не отплатить той же монетой, он остался рядом. Позволил увидеть себя беззащитным и одновременно не вызывающим желания приблизиться. 

Герда инстинктивно сжала монету, висящую на шее, скользнула пальцами по кожаному шнурку. 

Даже в таком, откровенно непривлекательном для живого и психически здорового существа, виде Роланд не вызывал в ней ни тени отторжения. 

Напротив, тот факт, что с наступлением темноты он проснётся и снова будет жить, воспринимался как восхитительное чудо. 

Роланд не попадал под определения вроде "бытие" или "существование", он жил, и эта жизнь даже сейчас теплилась и обозначалась где-то в нём.