Стоило обеспокоиться тем, как быстро менялось настроение. Тем, какой бледной она стала после общения конкретно с этим призраком. Вместо этого Роланд стоял и смотрел на нее в ответ, словно в первый раз увидел.

Худая, подвижная, чуткая Герда с ее неповторимой манерой говорить сбивчиво, но поразительно откровенно и по сути. Она не то чтобы успела стать привычной составляющей его бытия. Скорее, она вплавилась в будни Смотрящего незаметно и неосознанно, но сейчас, именно в эту минуту, воспринималась поразительно и безоговорочно своей.

То ли в самом деле не заметив перемены, то ли решив не обращать на нее внимания, она потянулась, коротко и чувственно поцеловала его в губы.

— Здорово звучит, да?

Колокольчики среди листвы продолжали петь, сливаясь с шумом ливня в диковинную, поразительно гармоничную мелодию, а Герда улыбалась. Теперь уже совсем иначе — мягко и счастливо.

Отступив на шаг, — обратно под дождь, — она раскинула руки, и, не задумываясь о том, видит их кто-то или нет, закружилась на месте, сливаясь с этой музыкой и чувствуя её так, как могла это делать лишь по-настоящему хорошая танцовщица. Не преследуя конкретной цели, просто повинуясь порыву. В каждом ее движении, в том, как подошвы кедов скользили по мокрой траве, было что-то почти первобытное, похожее одновременно на дикую пляску шамана и изысканный танец. На то, как она двигалась в постели, — уверенно и грациозно — и на неловкие попытки застигнутого врасплох человека совладать со своим телом. 

Красиво. Дико. Завораживающе. 

Роланд стоял и смотрел, не понимая, чем поражен больше — ею или собственной реакцией, — и не уверенный в том, что должен со всем этим сделать. 

Это чувство растерянности не покинуло его, когда он проводил Герду до двери, не было смыто прохладной водой под душем. 

Немного смущаясь, она сказала, что хочет выспаться и попробовать найти их убийцу, а для того и другого необходимо сосредоточиться, не отвлекаясь ни на чьи роскошные ноги в поле зрения, и навязываться Роланд не стал. Ему тоже нужно было время и немного пространства. Если не для манёвра, то для того, чтобы наметить, в каком направлении его совершать. 

Что-то между ними случилось сегодня. Нечто такое, что он сам не мог назвать словами, а Герда, безусловно, почувствовала, но точно так же остерегалась осознавать. 

Следовало стать серьёзнее и взглянуть на ситуацию трезво. Как минимум признать, наконец, что с ее появлением халат и лёгкие домашние штаны стали почти недопустимой роскошью — почти каждый вечер Роланд проводил с ней, а следовательно, они либо не одевались вовсе, либо напротив, он старался… Действительно старался, черт возьми, выглядеть так, чтобы у нее заметно сбивалось дыхание. 

Роланду давно не встречались люди, наглые в достаточной мере, чтобы раздевать его взглядом. Даже те бесконечно и обоснованно уверенные в себе и своей привлекательности женщины, которым он очевидно нравился, интуитивно чувствовали, что делать этого не следует. 

Впрочем, никого из этих женщин он и не приглашал в свою постель. 

Согнув колено, он вытянулся поперёк матраса, бездумно уставившись на балдахин из тёмного дерева. 

В доме было тихо. Все, кто жил здесь, либо просто оставался время от времени, разбежались кто куда, и эта тишина была непривычной тоже. 

Роланд отвёл волосы со лба, ловя себя на том, что хмурится, хотя хотелось ему рассмеяться. 

Это был не первый раз, когда он видел, как Герда танцует. Она регулярно занималась с Селиной. Иногда, — в качестве спонтанных актов благотворительности, как сама это называла, — давала уроки Дэну. Более того, после второй поездки на болота она всё же устроила Роланду сеанс зажигательного, тянущего на полноценное представление стриптиза. Просить ее повторить было странным образом неловко, но отчего-то не возникало сомнений в том, что идею удивлять его подобным образом она не оставила и лишь ожидала наиболее подходящего — самого неожиданного — момента. 

На воспоминания о том, как она умела двигаться, тело отозвалось вполне однозначно, и Роланд всё же улыбнулся, посмеиваясь над собой. 

Касавшиеся Геры мысли вообще отзывались в нем теплом поразительно часто. 

Слишком непонятной она оставалась. Слишком много в ней было намешано человеческого и потустороннего, слишком причудливо оно сочеталось. 

Для своих лет она была поразительно взрослой, и вместе с тем всё ещё смотрела на мир открыто и радостно. Так, словно по определению ожидала от него чего-то хорошего. Подобное редко встречалось среди людей, традиционно разочарованных и озлобленных к двадцати пяти годам. 

Герда была полна жизни, искрилась ею и ею же заражала всех вокруг, всё, к чему прикасалась. 

В те редкие моменты, когда она просто вырубалась после нескольких оргазмов подряд, Роланд осторожно, чтобы не потревожить невольным прикосновением к сознанию, любовался ею, пытаясь как-то определить этот феномен для себя. 

Откуда она взялась такая и чем это могло грозить — спрашивать себя о подобном было бессмысленно. 

Обескураживающая искренность и поразительная стойкость — умопомрачительное сочетание, не оставляющее ни единого шанса, даже если кажется, что уже видел и попробовал всё, чего когда-либо желал. 

Сколько себя помнил, Роланд был достаточно брезглив, и хотя Дарла, разумеется, не была его первой женщиной, секс никогда не становился во главу угла. Он мог быть средством выражения тех чувств, для которых не хватало слов. Актом признания над собой безоговорочной и желанной власти своей Мистрис, которой та, в свою очередь, никогда не злоупотребляла. Развлечением или обязательством, наложенным статусом. Всё это легко сочеталось и сходилось в одной точке — с Дарлой. С ней можно было всё и не нужно было ничего стесняться или останавливать себя. 

С Гердой нередко приходилось быть сдержанным просто из опасения сломать ненароком пару костей. Человек — тёплый, хрупкий, безоглядно доверившийся — нуждался в совсем ином обращении, и Роланд пропустил момент, в который эта нежность из ситуативного состояния превратилась в часть его жизни. 

Герды стало много. Аромат, который она носила, как одежду, оседал на рубашках и кончиках его пальцев, на мебели в доме и в воздухе в саду. От того, как она улыбалась, смотрела восторженно и нежно, а после кусала губы, чтобы с них не сорвалось ничего лишнего… Ото всего этого возникающее глубоко внутри тепло превращалось в ровное и ласковое пламя. 

Совершенно незаметно и как будто естественно ее стало очень много, и ни малейшего намерения куда-либо исчезать она не демонстрировала. 

Вслушиваясь в мерный ток ее крови, когда она спала, Роланд иногда задумывался о том, выжгло ли ей инстинкт самосохранения Новым Орлеаном или она просто такая. Что вообще должно творится в голове у далеко не глупого человека, чтобы тот столь безоглядно доверял свою жизнь тому, чьим инстинктом было забрать ее? 

И тем не менее Герда абсолютно искренне верила в то, что он этого не сделает. Что примет ее доверие и привязанность, не помыслив о том, чтобы воспользоваться ими без оглядки. 

Непростительная, да и невозможная для такой, как она, наивность. 

Самым потрясающим оказалось то, что она не играла с этим ни секунды. Она в самом деле полагала, что так — можно. 

Даже та гадливость, которую Роланд сам в себе время от времени вызывал тем, что в самом деле принимал всё это, не могла испортить создаваемый этой странной девочкой нескончаемый праздник. 

Ей полагалось если не бояться откровенно, то опасаться хотя бы немного. 

Вместо этого Герда смотрела на него и не смела попросить только о том, чтобы последняя черта между ними стёрлась. Смылась кровью. 

Пока они оба делали вид, что Роланд для нее внимательный и пылкий любовник, а не способный растерзать по минутной прихоти монстр, всё вроде бы было нормально. 

Оставалось, правда, только гадать, как она поведёт себя, поняв это.