Все те пустоты в уме, душе и огромном доме, которые он старательно заполнял людьми и нелюдями, теперь оказались заполненными по-настоящему. Полностью довольные происходящим или нет, они все тянулись к Роланду и верили ему на слово, несмотря ни на что.

Потягивая густой пряный коктейль и греясь у костра, она с удовольствием подмечала, что Дэнни старался. То ли ночь и болота обостряли восприятие, то ли тот не считал нужным закрываться от нее, но, щурясь на свет, Герда чувствовала, как напряжение вчерашнего волка и инстинктивное желание занять оборону, помноженные на железный самоконтроль, постепенно переплавлялись в нечто новое. В мысль о том, что они не так уж плохи. Что Роланду зачем-то нужно, чтобы взаимоотношения с ними были приемлемыми. Дэн старался для него, и уверенность в том, что желание порадовать и привязанность Роланда взаимны, грела ее не хуже огня.

Убедившись, что никто ни с кем не ссорится, они сбежали после полуночи. Болото легко вибрировало, в зарослях плясали манящие теплые огни. Здешние обитатели тоже праздновали, и то ли по велению Королевы, то ли сами по себе были расположены делиться своим весельем.

В почти непроглядной темноте камера на телефоне снимала превосходно. Сделав на пробу пару фотографий, Роланд снимал ее для блога, изящно изворачиваясь в лодке в поисках лучшего ракурса, и, очень стараясь не сбиться с подходящего тона, Герда слышала из-под толщи стоячей темной воды переливчатый девичий смех.

Целоваться, сидя в этой же лодке, до припухших губ оказалось удобно.

Держать равновесие так, чтобы не опрокинуться — чудовищно трудно, почти невыполнимо.

Тот же смех, огни, отдаленное мелодичное пение, крики ночных птиц и легкий шелест листвы слились в единый, непохожий ни на что конкретное звук, когда Роланд вошел в нее осторожно и плавно. Слушая, как под днищем лодки гудит болото и подозрительно плещется вода, Герда ловила губами спертый воздух и старалась не делать резких движений, потому что Роланд был в ней полностью, и ощущения из острых постепенно становились просто неописуемыми.

Наплевать было, кто на них смотрит…

Никто и не смотрел. Никто ни на кого не смотрит в праздник.

С каждой новой неделей, проведенной в Новом Орлеане она, не переставая удивляться, все больше привыкала к будоражащему чувству собственной кипящей крови. К тому, что утолить это острое, как в первый раз, граничащее с маниакальной потребностью желание не представлялось возможным.

Роланд не скупился на то, чтобы открывать для нее новые и новые его грани.

С ним Герда впервые узнала, каково это — когда по-настоящему брали, присваивали себе, заставляли хотеть подчиняться и слушаться, выполняя любую команду с радостью. Сгорать от стыда и наслаждаться самой собой, отпуская всё наносное и выдуманное.

Словно зная наперед, чего ей захочется и что доставит наибольшее удовольствие, Роланд воплощал эти желания едва ли не загодя, походя заставлял считать звезды и чувствовать себя так, будто ей не было и не могло быть равных.

Герда просила его о чем-то лишь в те моменты, когда точно знала, что он хочет, чтобы его просили. Срывалась со сдержанной просьбы в униженную задушенную мольбу и не стеснялась почти кричать, захлебываясь от восторга после. Точно зная, что получит желаемое ровно в тот момент, когда терпеть станет невыносимо, а удовольствие окажется особенно ярким.

О чем бы ни заходила речь, договариваться напрямую или вовсе без слов им было поразительно легко.

Не вторгаясь в дела Смотрящего и не вникая в их объём, Герда тем не менее знала, что нередко Роланд откладывал их, чтобы провести с ней всю ночь, а иногда и день. Заставляя смущаться и сходить с ума, как никогда и ни с чем прежде, он моментально откликался на бездумное «Роланд, Роланд, Роланд… », рвущиеся с губ, когда делалось особенно хорошо, и снова брал так, будто она уже принадлежала ему безоговорочно и безраздельно.

Герда не была против. Когда внутренний жар в сочетании с луизианским зноем становился почти нестерпимым, Роланд, легко улыбаясь, прижимался к ней всем телом, остужая пылающую кожу своей, и заполошно целовать его в такие моменты было потрясающе удобно.

Он стал не только самой большой и обжигающей страстью в жизни Герды, но и первым, с кем она спала без резинок. Ощущение полной и гарантированной безопасности кружило голову, дарило свободу наслаждаться происходящим как никогда и ни с кем прежде.

С Роландом вообще всё было так восхитительно остро, как может быть только в первый, безупречно непредсказуемый, гарантированно незабываемый раз.

На Литу она сделала ему свой первый подарок.

Заблаговременно подключив к делу Клару и вездесущего, всё ещё поглядывающего на нее с настороженностью Лорана, она после восхитительно неторопливого и нежного секса отдала Роланду серьгу — крошечный, но отменного качества бриллиант в изумительном старинном серебре.

— С ума сошла, васима? Это слишком дорогой подарок.

— Красавчик у нас, вообще-то, ты.

— Откуда знаешь?

— Спросила Гугл.

— Гера.

— Я не стала бы делать того, что мне не под силу. Бриллианты хранят информацию, и я хочу, чтобы что-то хорошее всегда было с тобой. Примеришь?

Роланд примерил тут же. Не заметив за ним страсти к камням, Герда была уверена, что он поблагодарит, но отложит серьгу в дальний ящик, но Роланд её так и не снял. Более того, многие заметили, что Смотрящий стал чаще убирать волосы за ухо, словно стремился выставить этот подарок напоказ, продемонстрировать Обществу, что глупая и беспечная смертная девчонка, которую он взял в постель, что-то значит.

Вопреки всем ее предположениям и ожиданиям, они приняли это неожиданно легко. Смотрящего приходили искать к ней домой, для него передавали сообщения днём.

Преобразившаяся почти до неузнаваемости, в самом деле превратившаяся в настоящую принцессу Селина наедине и публично незаметно повысила ее из пиявок в Официальные Фаворитки Короля, и Герда не имела ни вдохновения, ни желания с ней по этому поводу спорить.

В то время как сам Смотрящий, либо кто-то из приближённых к нему, занимались с ней французским, а Дэн учил драться по-волчьи беспощадно и эффективно, сама Герда то ли в рамках мести, то ли из лучших побуждений добавила уроки танцев, которые ей понравились особенно.

Вслед за кровной сестрой Дэн менялся тоже. Его волосы отросли настолько, что стали собираться в крошечный, очень шедший ему пучок, а глаза разгорались всё ярче, словно подсвеченные изнутри рокочущим пламенем. Валяясь с ним и Джеем у камина, Герда с видимым удовольствием ловила в этих глазах отблески настоящего огня и думала, что молодой вампир — зрелище более чем занятное.

К середине июля она всё же решилась на новую татуировку.

Маленького тарантула, телом для которого должна была послужить выступающая бедренная косточка, Дэнни выводил с почти пугающей серьёзностью, и то, что у него получалось, ей до идиотской улыбки нравилось. Паук был как живой, но она сама едва всё не испортила, дернувшись в самый ответственный момент, стоило Роланду войти в комнату.

— Твою мать, Герда! — только сверхбыстрая вампирская реакция позволила Дэну вовремя убрать машинку.

— Да, Герда, не мешай мастеру, — остановившись в поле ее зрения, Роланд красиво развернул плечи, снимая пиджак.

Оставалось только вздохнуть и подчиниться, чтобы после в гостевой спальне, которую занимала, оставаясь в особняке, кусать себе пальцы, глуша восторженный скулёж.

Роланд носил ее подарок.

Он покупал какие-то глупые местные вкусности и сладости собираясь в гости.

Внимательно и с видимым удовольствием наблюдал за тем, как она дурачится, кружится с Дэном под очередную мелодию.

Стоило Герде похвастаться, что над площадью Джексона она видела сразу две радуги, он поднял ее на мост через Миссисипи — на высоту, недоступную для туристов, но дающую великолепный обзор на город и спокойную величественно-могучую неторопливую реку.

После того как, татуировка была закончена, он вручил ей мазь, чтобы заживало быстрее, а после отвел в шикарный ресторан для нелюдей.